Я часто говорил, что мелочи, которые лежат в основе вещей, дают единственную возможность всерьез исследо­вать вещи в таких областях. Многие мелочи играют в жизни важную роль.

21

Как было сказано, в то время, когда произошло это потрясающее событие, я был на пути к Шрёэру. Он был первый человек, с кем я мог поговорить об этом. И он неожиданно произнес: "Нерон", так что я должен был спросить себя, почему он вдруг вспомнил о Нероне. Меня взволновало это имя, тем более что слово "Нерон" было произнесено под особым впечатлением, поскольку за два дня до того — и это тоже стало общеизвестно — был званый вечер у немецкого посла в Вене принца Рейса. Там присутствовал и австрийский кронпринц, а также Шрёэр, который, таким образом, видел, как вел себя на­следный принц за два дня до трагедии. Поэтому, когда Шрёэр произнес имя Нерона, можно было почувствовать: тут есть повод к исследованию. Но почему вообще я сле­довал многим вещам, которые исходили из уст Шрёэра? Отнюдь не потому, что я воспринимал от Шрёэра, кото­рый, конечно, не мог знать таких вещей, какие-то знаме­ния. Но некоторые вещи, как раз те, которые были, каза­лось бы, немотивированными, были для меня важны имен­но потому, что они происходили столь необычно.

22

Как-то раз я заговорил со Шрёэром о френологии и он рассказал (без всякого юмора, а с некоторой внутренней серьезностью, с которой он говорил о таких вещах, так что об этой серьезности можно было догадаться по характер­ной, несколько приподнятой интонации его речи), как его однажды исследовал френолог. Он ощупал его голову и обнаружил вверху возвышение, о котором сказал: "Там в вас сидит теософ!" Это было в 80-е годы, так что об антропософии тогда еще не могло быть и речи. Так что это не мои слова, а слова Шрёэра. И вот френолог его обсле­довал и сказал: "Там сидит теософ".

23

Дело обстояло так: Шрёэр с внешней стороны был все что угодно, только не теософ. Это хорошо видно из моей биографии. Но как раз тогда, когда он говорил о вещах немотивированно, его суждения имели порой чрезвычай­но глубокое значение. Так что можно было сопоставить две эти вещи: то, что он как бы невольно произнес слово "Нерон", и то, что через внешнюю констатацию своей теософии представал человеком, к словам которого надо прислушиваться, созерцательно следуя за его немотивированными высказываниями.

24

Так оно и оказалось в действительности, что исследова­ние судьбы Нерона привело к австрийскому кронпринцу Рудольфу. Это исследование, которое длилось долго (ибо в таких вещах надо быть очень осторожным), оказалось для меня особенно трудным, поскольку я сталкивался со многими людьми, которые — хотите верьте, хотите нет — связывали с Нероном собственные претензии и фанатично отстаивали их. Возникло множество"перевоплощенных Неронов", и нужно было преодолеть субъективную силу этих людей. Нужно было пробираться сквозь заросли.

25

Но можно убедиться, мои дорогие друзья, что то, о чем я теперь вам говорю, гораздо важнее, чем то, что Нерон воплотился в австрийском кронпринце, ибо налицо пони­мание исторического факта, понимание Нерона, и сказан­ное является более важным в дальнейшем развитии, чем просто понимание трагедии в Майерлинге^*. Ибо здесь становится ясно, как мировая справедливость наполняет те вещи, которые, как например, жизнь Нерона, поначалу вызывают лишь возмущение, как исполняется справедли­вость и как возвращается несправедливость, но возвраща­ется так, что индивидуальность сама исправляет эту не­справедливость. Вот это есть нечто неимоверное в карме.

^* Майерлинг - охотничий замок, где погиб кронпринц Рудольф. (Прим. ред.)

26

И затем проявляется еще нечто иное, когда несправед­ливость исправляется всею земной жизнью, как это, по-видимому, в полной мере имело место здесь. Ибо нужно понимать, что к исправлению относится все исполнение, сведенное жизнью, которая представляется себе самой на­столько никчемной, что готова отдать целую империю - а ведь Австрия тогда была еще великой империей — и свою власть над нею! Это самоубийство в подобных об­стоятельствах и затем непосредственное созерцание проис­шедшего в духе после прохождения через врата смерти — это, пусть и ужасное, исполнение справедливости судьбы, то есть исправление несправедливости.

27

Но с другой стороны, если отвлечься от этого содержа­ния, в Нероне ведь обитала неслыханная сила. Эта сила также не должна быть потеряна для человечества! Она должна быть очищена. Об этом очищении мы и говорили.

28

Если такая душа очистится, то она сможет очень благо­творно применить очищенную силу в последующие эпо­хи. И именно тогда, когда мы почувствуем в карме спра­ведливую компенсацию, мы научимся безошибочно ви­деть, как карма испытывает человека, она испытывает его даже в том случае, если человек ведет себя в жизни воз­мутительно. Справедливое исправление свершается, но че­ловеческие силы при этом не теряются, они претворяются после исправления сотворенного зла в добрые силы. По­этому такая судьба, какая была описана сегодня, потрясает. И вот теперь, мои дорогие друзья, мы пришли непос­редственно к рассмотрению того, что можно назвать в свете кармы добром и злом — к тому добру и злу, счастью и несчастью, радости и горю, которые человек встречает в своей отдельной, индивидуальной жизни.

29

В ощущении морального положения человека челове­чество было в прошлые исторические эпохи гораздо более чутким, чем ныне. Современное человечество, собственно говоря, стало совсем невосприимчивым к проблеме судь­бы. Конечно, порой можно еще встретить человека, кото­рый ощущает игру судьбы, но настоящее понимание вели­ких вопросов судьбы для современной цивилизации, жи­вущей сознанием законченности и единственности отдель­ной земной жизни, есть нечто совершенно непосильное. События, конечно, происходят, как и прежде. Кого-то постигает несчастье, об этом говорят, но люди не в состо­янии по-настоящему обдумать случившееся. Никто не ин­тересуется, почему, например, внешне вполне порядоч­ный, ни в чем не провинившийся человек вдруг становит­ся жертвой какого-то случайного несчастья, гибнет или не гибнет, но остается обречен на тяжкие муки. Люди не желают думать о том, почему в жизнь так называемого невинного человека внезапно врывается несчастье.

30

Столь невосприимчивым к проблеме судьбы человече­ство было, однако, не всегда; не так далеки те времена, когда человек ощущал удары судьбы как вести из иных миров, и когда судьба, созданная человеком для самого себя, тоже воспринималась как нечто из иных миров.

31

Чем же это было вызвано? Это было вызвано тем об­стоятельством, что в ранние эпохи человечество имело не только инстинктивное ясновидение, а когда его не стало, то его результаты хранились в традициях — нет, и внешние учреждения были таковы, что людям не было нуж­ды рассматривать мир столь поверхностно и банально, как это стали делать в нашу материалистическую эпоху. Се­годня много говорят о вреде одностороннего внешне-мате­риалистического и натуралистического восприятия приро­ды, которое захватило даже религиозные круги. Ведь и религии тоже стали материалистическими. Внешняя ци­вилизация уже не желает ни в какой области ничего знать о духовном мире и говорит, что с этим надо бороться с помощью теории. Но теоретическая борьба с материалис­тическими взглядами дает не так много. Важно то, что по вине воззрения, которое, правда, привело человечество к свободе, желает вести его и дальше по тому же пути и которое образует переходный период в истории развития человечества, утрачено также и то, что в прошлые эпохи было как бы лекарством для внешнего чувственного воз­зрения.

32

Разумеется, древний грек в первые века античности (она ведь длилась довольно долго) видел вокруг себя вне­шний мир явлений. Он взирал на природу подобно совре­менному человеку, хотя он видел ее несколько иначе, поскольку органы чувств также проделывают определен­ное развитие, но сейчас дело не в этом. Грек обладал, однако, и лекарством от того вреда, который наносит че­ловеку простое глазение на природу.

33

Если мы много смотрим на природу, то становимся к старости не просто дальнозоркими физиологически, но от такого глазения у нас вырабатывается определенная ду­шевная конфигурация. Мы смотрим на природу и видим при этом так, что, собственно, не все потребности виде­ния удовлетворяются. Остаются неудовлетворенные по­требности видения. Это касается, собственно говоря, все­го восприятия вообще — слуха, осязания и т.д. Остаются какие-то неудовлетворенные восприятия, если мы попро­сту смотрим на природу. И простое смотрение на природу подобно тому, как если бы человек захотел прожить всю жизнь в физическом мире, но при этом не принимал пищу.

34

Если человек будет неудовлетворительно питаться, то его физический организм быстро придет в упадок. Но если человек все время только смотрит на природу, то он дег­радирует душевно, в смысле способности восприятия. Он переживает истощение, душенное истощение своего чув­ственного мира. Древним мистериальным мудрецам было известно об этом истощении.

35

Но был известен и способ компенсации такого истоще­ния. Когда в храмовой архитектуре любовались равнове­сием несущих конструкций и того, что на них опирается, или (как на Востоке) созерцали формы, которые, соб­ственно, во внешней пластике изображали нечто нрав­ственное, когда смотрели на все, что вообще открывают взору архитектурные формы, и то, что в архитектуре вы­ражается музыкально, то знали, что все это является сред­ством против истощения чувств от простого глазения на природу. Когда грек приходил в свой храм, видел там несущие и несомые конструкции, колонны, над ними ар­хитрав и т.д., когда воспринимал внутреннюю механику и динамику, его взгляд ограничивался. В то же время в природе взгляд, собственно, уходит в бесконечность и никогда не достигает конца. Поэтому в естествознании можно заниматься любой 'проблемой практически до бес­конечности. Но взгляд ограничивается, упирается в за­конченность, когда перед нами настоящее архитектурное произведение, которое имеет своей целью уловить челове­ческий взгляд, .денатурализовать его. В древности умели улавливать взгляд вовне.

36

С другой стороны, современное человеческое внутрен­нее наблюдение неспособно по-настоящему проникнуть в душу человека. Если сегодня человек пытается занимать­ся самопознанием, то он находит, собственно, лишь некое бурление всевозможных ощущений и внешних впечатле­ний. Там нет ничего ясного. Человек не может уловить себя во внутреннем, ибо он лишен способности духовно-образного постижения, которое необходимо для настоя­щего проникновения в душу.

37

Поэтому на человека сильнейшим образом воздейству­ет культ. Но все культовое (не только внешняя сторона культа, а понимание мира в образах) действует так, что человек проникает в свою душу. Пока пытаются достичь самопознания с помощью абстрактных понятий и пред­ставлений, ничего из этого не получается. Только посред­ством образов, конкретизирующих для человека душев­ные переживания, можно действительно проникнуть в свою душу, уловить себя во внутреннем.

38

Вот почему я так часто говорил: человек должен меди­тировать в образах, чтобы на самом деле попасть в свой внутренний мир. Об этом достаточно много говорится даже в публичных лекциях.

39

Итак, если мы обратим взгляд на человека древности, то найдем в нем следующее: с одной стороны, этот чело­век замыкал свой взор и свое ощущение вовне через архи­тектоническое (см. рисунок), а взгляд внутрь улавливал­ся благодаря тому, что человек внутренне представлял себе свою душевную жизнь, как это с внешней стороны представало ему в образах культа (синий цвет).

40

С одной стороны, человек проникает в свою душу, с другой стороны, его взгляд сталкивается с архитектурой, с храмом, с церковью. То и другое замечательным образом смыкается. Между тем, что живет во внутреннем, и тем, на чем останавливается внешний взгляд, имеется проме­жуточное (оранжевый цвет), которого в обычном созна­нии человек не замечает, ибо он сегодня не дает уловить свой внешний взор настоящей, душевной архитектуре, а его внутренний взор не улавливается имагинациями, об­разами. Но в этой промежуточной полосе лежит вот что: если вы живете с внутренним познанием, углубленным посредством имагинации, и с чувственным ощущением, нацеленным через внешние архитектонические формы, дей­ствительно построенные некогда из человеческого, то вы будете ощущать удары судьбы так, как ощущали их люди, жившие в древности. Если образуется то, что лежит меж­ду двумя этими полюсами, между ощущением истинно архитектонического и ощущением того, что идет по-насто­ящему символически внутрь человека, тогда проснется вос­приимчивость к ударам судьбы. Тогда вы станете ощущать происходящее как перетекающее из предшествующих зем­ных жизней.

41

Это опять-таки введение в дальнейшие рассмотрения кармы, которое мы предпримем в ближайшее время и которое призвано включить в кармические рассмотрения "добро и зло".

42

Но видите ли, речь здесь на самом деле идет о том, чтобы в антропософском движении мыслили реально. От­вечающая современному человеку архитектура, которая пра­вильным образом могла бы улавливать его взгляд и пос­тепенно перевести его натуралистическое наблюдение, скрывающее от него карму, в созерцание, она в некоторой форме существовала здесь, у нас. А то, что внутри этих форм велась антропософская работа, — это позволило смотреть внутрь. И помимо прочего, о чем уже говорилось ранее, этот Гётеанум ⁵¹ со все более активной антропо­софской работой внутри него служил воспитанию кармического созерцания. Это воспитание кармического созер­цания должно войти в современную цивилизацию.

⁵¹ "Этот Гётеанум" — имеется в виду первый Гётеанум, искусно выполненное из дерева сооружение, построен­ное под руководством Рудольфа Штейнера в 1913 — 22 гг. Внутренняя отделка Гётеанума не была закончена, но с 1920 г. сооружение уже использовалось. В новогод­нюю ночь 1922/23 гг. оно было уничтожено пожаром.

43

Но врагам того, что должно войти в эту современную цивилизацию, конечно, нужно, чтобы то, что в истинном смысле воспитывает человека и необходимо для цивили­зации, — чтобы это было уничтожено огнем. Так что этот пожар тоже позволяет заглянуть в глубокие взаимосвязи. Однако мы надеемся, что вскоре на том же самом месте пред нами вновь возникнут формы, пробуждающие созер­цание кармы!

44

Вот то, что я хотел сказать в качестве заключительного слова сегодня, когда с нами остается еще много иностран­ных друзей, не разъехавшихся после нашего Пасхального собрания.

45