27 апреля 1924 года

Мы рассмотрели уже ряд взаимосвязанных судеб, и эти наши рассмотрения могут бросить свет на историческую жизнь человечества. Они должны были показать, как то, что люди переживают, усваивают и перерабатывают, они переносят затем в последующие эпохи развития Земли. Нами были выявлены взаимосвязи, позволяющие понять важнейшие деяния людей как вызванные моральными при­чинами, которые закладывались самими людьми в ходе времен.

1

Но не только эта, можно сказать, причинная взаимо­связь является перед нашей душой в результате рассмот­рений, направленных на карму, но проясняется и много такого, что для внешнего рассмотрения мира остается не­понятным.

2

Но если мы желаем в этом отношении идти в ногу с великим изменением, которое в будущем должно претер­петь человеческое ощущение и мышление, если цивили­зация предпочтет восхождение вверх падению в бездну, тогда необходимо обрести -чувство того, что при обычных обстоятельствах остается непостижимым и для понима­ния чего надо глубоко проникнуть в отношения между людьми и всемирные законы. Кто все находит понятным и так, тому, конечно, нет нужды в поиске каких-то более глубоких причин. Но эта понятность только кажущаяся, такое представление, что все понятно, свидетельствует только о поверхностном сознании. Ибо для обыденного сознания в действительности большинство вещей непос­тижимо. Так что можно в удивлении останавливаться пе­ред непонятностью самых простых вещей повседневности, и это, собственно, и есть начало настоящего стремления к познанию.

3

Это как раз то, о чем с этой трибуны можно столь часто услышать вздохи, — говорят, что в антропософском кругу нужно иметь энтузиазм для поиска, энтузиазм для того, что заложено именно в антропософском стремлении. А этот энтузиазм и должен начинаться с того, чтобы чудес­ное в повседневности воспринимать именно как чудесное. Только в этом случае возможна попытка проникнуть к настоящим причинам, к глубоко лежащим силам, образу­ющим основу окружающего нас бытия. Это удивление по отношению к повседневным обстоятельствам может про­истекать из исторических рассмотрений, но также из того, что можно наблюдать в современности. В исторических рассмотрениях мы должны часто останавливаться перед историческими событиями, которые сообщаются нам из про­шлого и выглядят так, как будто то здесь, то там че­ловеческая жизнь действительно протекала бессмысленно. Да, человеческая жизнь представляется бессмысленной, если мы просто смотрим на историческое событие и не задаем себе вопрос: как из этого исторического события происходят человеческие характеры; как они видоизменя­ются, когда выступают затем в следующем воплощении. Если мы не спрашиваем об этом, то некоторые истори­ческие события действительно представляются бессмысленными — именно потому, что они не исполняются, потому что они теряют свой смысл, если они не могут проявиться, не становятся душевными импульсами в пос­ледующих земных жизнях, не компенсируются и не про­должают действовать в последующих земных жизнях.

4

Так, совершенно определенно имеется историческая бес­смысленность в появлении такой личности, как Нерон, римский император Нерон ⁴⁷. В нашем антропософском движении о нем еще не говорилось.

⁴⁷ Луций Домиций Нерон — 37 — 68, римский император в 54-68 гг.

5

И вот если вы вспомните все то, что вам известно из истории о Нероне, то вы увидите в его личности глумле­ние над жизнью, безнаказанное легкомыслие и произвол по отношению к жизни.

6

Не правда ли, нужно быть изрядным тупицей, чтобы видеть все то, что творил Нерон, и при этом не задаться вопросом: что произойдет с такой душой, как Нерон, который глумился над целым светом, а жизнь других людей, почти целого города расценивал как свою игрушку? — "Ка­кой артист погибает!" ⁴⁸ Это изречение, как известно, приписывают Нерону; оно по меньшей мере соответствует его умонастроению. Итак, крайнее легкомыслие, доходя­щее до самообличения, стремление к разрушению и упое­ние разрушением.

⁴⁸ "Какой артист погибает!"— Светоний, "Нерон", 49.

7

Отвергается все, что может произвести на людей впе­чатление. Только разрушающие мир лучи исходят от этой личности. И мы задаемся вопросом: что же станет затем с такой душой?

8

Нужно со всей ясностью представлять себе: все то, что, так сказать, сбрасывается в мир, излучается обратно в жизни между смертью и новым рождением. И вот спустя сравнительно недолгое время, спустя несколько столетий Нерон приходит в мир в виде ничтожного человека, что­бы сначала компенсировать только то, что было яростью разрушения, когда он творил произвол, делая то, что хо­тел. Он и здесь остался разрушителем, только теперь он был подчиненным и должен был приводить в исполнение чужие приказы. Таким образом, этой душе пришлось ис­пытать, каково приходится человеку, когда он действует не по своей суверенной, свободной воле.

9

В таких вещах необходимо научиться неэмоциональ­ному, объективному рассмотрению. Быть столь жесто­ким человеком, обуреваемым разрушительными инстин­ктами, — такая судьба в некотором смысле достойна глу­бокого сожаления. Не нужно никакого злопамятства и резкой критики, поскольку это все равно не помогло бы пережить те вещи, которые необходимы для того, чтобы понять все дело в дальнейшем его развитии, ибо вещи, о которых мы говорим, можно понять только в том случае, если подходить к ним объективно. Поэтому надо не обви­нять, а стараться понимать человеческие судьбы. Все эти вещи красноречиво говорят о себе, надо только иметь к ним чувство. И то, что судьба Нерона выступила перед моей душой, это можно, казалось бы, считать случайностью. Но это именно кажущаяся случайность, что судьба Нерона выступила передо мною с такой силой.

10

Ибо, видите ли, однажды, во время визита к часто упо­минаемому в моей биографии Карлу Юлиусу Шрёэру ⁴⁹ я услышал об одном потрясающем событии, случившемся в тех краях, — об этом событии я буду сейчас говорить. Когда я приехал туда, он, как и многие другие, был неве­роятно потрясен происшедшим. Словно из покрытых мра­ком духовных глубин, он произнес без видимой внешней мотивации слово "Нерон". Казалось, что это совершенно немотивированное слово, нечаянно сорвавшееся с уст. Но позднее стало совершенно ясно, что человеческими уста­ми было сказано нечто из Летописи Акаши. Речь идет вот о чем.

⁴⁹ Карл Юлиус Шрёэр —1825 — 1900. профессор литера­туры в Техническом институте в Вене. Учитель и друг Рудольфа Штейнера. См. "Мой жизненный путь", ИПН 28.

11

Австрийский кронпринц Рудольф ⁵⁰ был блестящей лич­ностью, вселявшей большие надежды в связи с его буду­щим восхождением на престол. Все, что о нем знали, сводилось к тому, что это был, можно сказать, настоящий благородный "грансеньор". Правда, никто не думал, к ка­ким крупным и трагическим конфликтам это могло приве­сти. И все были ужасно ошеломлены, когда в Вене стало известно о таинственной смерти кронпринца Рудольфа, случившейся недалеко от обители Святого Креста, близ Бадена, под Веной.

⁵⁰ Кронпринц Рудольф Австрийский — 1858—1889.

12

Затем, когда уже было официально объявлено, что про­изошел несчастный случай, стало известно, что кронпринц Рудольф выехал в сопровождении баронессы Вечера в свой охотничий замок и вместе с нею нашел там смерть.

13

Детали общеизвестны, и нет нужды их здесь переска­зывать. Все последующее ни у кого не оставляло сомне­ний в самоубийстве кронпринца. Ибо обстоятельства были таковы, что, во-первых, после публикации официального бюллетеня о несчастном случае венгерский премьер Коломан Тиса энергично опротестовал эту версию и потребо­вал от австрийского императора правды. Тиса не желал вводить венгров в заблуждение и прямо заявил об этом. Кроме того, во врачебной комиссии присутствовал один смелый венский врач, который сказал, что ничего не под­пишет при отсутствии объективных документов.

14

Между тем объективные факты указывали на самоубий­ство, о котором затем было объявлено также и официаль­но. И если мы не имеем ничего иного, кроме того факта, что в весьма благочестивой католической семье австрийс­кого императора признали факт самоубийства, то один этот факт должен означать, что в самоубийстве нет сомне­ний. Таким образом, каждый, кто может объективно су­дить о фактах, не будет в этом сомневаться.

15

Но возникает вопрос: как это стало возможным, что человек, имевший столь блестящие перспективы, решил­ся на самоубийство в виду обстоятельств, которые в его положении можно было легко устранить. Нет никаких сомнений, что кронпринц не имел объективных основа­ний кончать с собой из-за любовной истории, — я имею в виду именно объективные основания, которые создавали бы необходимость происшедшего.

16

Внешнего объективного основания также не было, на­лицо был один только факт, что личность, готовящаяся занять престол, обнаружила, что жизнь бессмысленна; и это, конечно, имело психопатологическую подоплеку. Но психопатологию нужно в данном случае еще правильно понять, ибо психопатология в конечном счете тоже связа­на с судьбой. И главный факт, который тут действовал в душе, — это все-таки то, что человек, которому предстоя­ло, казалось бы, самое блестящее будущее, нашел, тем не менее, жизнь никчемной.

17

Это, мои дорогие друзья, относится к числу необъясни­мых фактов. Об этом можно писать и судачить сколько угодно, но здравое суждение будет лишь у того человека, который скажет себе: из этой одной человеческой жизни, из жизни кронпринца Рудольфа, самоубийство и предше­ствующая ему психопатология не имеют объяснения. Что­бы понять причину, надо искать ее в другом.

18

А теперь представьте себе, что душа Нерона (после того, как она прошла еще через одно воплощение, о чем я говорил) перешла в этого престолонаследника-самоубий­цу. Обстоятельства обращаются тут в свою противопо­ложность. Вы можете заметить в этой душе тенденцию из прошлой инкарнации, увидите, что в период между смер­тью и новым рождением эта душа приходит к непосред­ственному прозрению, что от нее исходили только разру­шительные силы, и теперь должна пережить противопо­ложное — пережить, я бы сказал, блестящим образом некий поворот.

19

Но как переживается такой поворот? Он переживается таким путем, что жизнь, которая обладает всеми внешни­ми ценностями, отражается внутрь так, что ее носитель не видит в ней ничего ценного и решает покончить с собой. Тут и душа делается больной, почти невменяемой, она ищет внешних перипетий с любовной интригой и т.д. Но все это лишь следствия стремления души направить те­перь на себя все те стрелы, которые раньше она направля­ла в мир. И мы видим далее, когда смотрим вглубь этих отношений, как развивается невероятный трагизм, но вместе с тем чрезвычайно справедливый трагизм. И два образа становятся совместимыми.

20