Собственно говоря, кармические закономерности опре­деляют даже то время, когда человек появляется здесь, на Земле. Чтобы подтвердить это примером, я расскажу вам следующее.
Обратим наш взор назад, в ту эпоху, когда в Греции существовала школа Платона. Платон был окружен уче­никами, имевшими самые различные характеры, и то, что сам Платон излагает в своих диалогах, где эти различные характеры выступают как беседующие друг с другом лич­ности, это передает образ Платоновой школы. В той шко­ле были самые различные характеры в различные времена.

27

И в этой школе были две личности, которые очень по-разному воспринимали все то, что в столь грандиозной манере, озаряя мир, исходило из уст Платона и развива­лось затем в беседах с учениками.

28

Одна из этих личностей отличалась, я бы сказал, чрез­вычайной утонченностью вкуса и особой восприимчивос­тью к тому, что старался дать Платон своим учением об идеях, — возвышение человеческой души над землей. Мы можем себе представить, как Платон всюду говорил: "Преходящему, которое проявляется в окружающем мире и в отдельных событиях, противостоят вечные идеи. Ве­щественное преходяще, оно есть только образ вечной идеи, которая как вечное в следующих одна за другой метамор­фозах проходит сквозь ограниченные временем, преходя­щие явления". Так Платон поднимал своих учеников от рассмотрения преходящих внешних чувственных вещей к вечным идеям, которые, как нечто небесное, парят над земным.

29

В этом платоновском рассмотрении плохо обстояло дело с самим человеком. Ибо к человеку, в котором идея стано­вится непосредственно живой и предметной, трудно при­менить платоновский образ мыслей: человек слишком индивидуален. Идеи у Платона, так сказать, парят над веща­ми. Минералы, кристаллы и другие вещи безжизненного чувственного мира соответствуют этой идее. Гёте таким же образом исследует прарастение, рассматривает типы. Такой подход оправдан и по отношению к животным. Но с человеком дело обстоит так, что в каждой отдельной человеческой индивидуальности надо заново прослежи­вать живую идейную индивидуальность. Но это уже зас­луга Аристотеля, а не Платона, что в человеке увидели действующую, как "энтелехия"^*, идею.

^* Энтелехия — нематериальное начало, организующее материю; термин философии Аристотеля.(Прим. ред.)

30

Но тот ученик, о котором мы говорим, очень горячо и ревностно отдавался этому небесному полету платонизма. В своих духовных воззрениях он только и мог участвовать в этом небесном полете, в этом восхождении, в этом само­возвышении над Землей, и сам умел красиво и зрело говорить в Платоновой школе о возвышенности идеи, плывущей и парящей над отдельными вещами. Но этот ученик, который своею душой всегда воспарял к этим идеям, во время, не занятое созерцанием, охотно бродил среди греков и проявлял живейший интерес к каждому встречному человеку. К людям, которых так любил, он мог обратить только свое чувство. Когда он возвращался от созерцаний в жизнь, его чувство концентрировалось на людях, из которых он столь многих любил. Созерцание же все время уводило его от Земли. Таким образом, у этого ученика Платона было некоторое противоречие меж­ду душевной жизнью живого человека и созерцанием ду­шой вечных идей в духе Платона, когда этот ученик слу­шал в Академии Платона или же сам красиво и зрело формулировал то, что давал ему в созерцании ввысь пла­тонизм. В этой личности была какая-то удивительная чув­ственность.

31

И вот этот ученик был связан узами интимной дружбы с другой личностью из ученического круга Платоновой школы. Но по мере того как указанные качества развивались у первого, а у второго развивалось то, о чем я сейчас скажу, друзья расходились; не то чтобы дружба попросту остыла, но всем своим духом они стали чужды друг Другу, и жизнь разлучила их. Сначала они хорошо понимали друг друга, потом перестали понимать. В результате пер­вый просто перестал выносить манеру говорить, которая была у второго.

32

Эта вторая личность была не менее склонна к созерца­нию вечных идей, из которых так живо развивалась дея­тельность Платоновой школы. Однако этот человек был лишен того сердечного интереса ко множеству других лю­дей, какой переполнял его друга. Его поглощал интерес к древним мифам, сказаниям о богах; эти сказания жили в народе, и потому были ему известны. Он испытывал глу­бокий интерес к тому, что мы сегодня называем греческой мифологией, к образам Зевса, Афины и т.д. Он оставался более или менее равнодушным к жизни людей, зато чрез­вычайно глубоко интересовался богами, которые, согласно его воззрениям некогда обитали на Земле и которые счита­лись родоначальниками ныне живущего человечества. И он хотел применить к пониманию глубокомысленных ска­заний о богах и героях то, что переживал в своем воспаре­нии ввысь. В Греции, где все это было еще живо, отноше­ние к этим сказаниям было иным, чем сегодня, когда мифы сохраняются только в книгах и благодаря традиции.

33

Эта личность, которая была интимно связана с той, другой, выросла из дружбы, они оба выросли из нее. Но тем не менее они принадлежали одной школе. Школа Платона отличалась одной особенностью: ее ученики об­разовывали в себе силы, как бы отталкивающие их друг от друга, так что ученики, пожив некоторое время вместе, стремились затем разойтись в разные стороны. И бла­годаря этому развивались столь различные индивидуаль­ности, которые были душевно, внутренне близки, но за­тем развивались в разных направлениях.

34

Обе эти личности (они воплощались еще в Италии во время Ренессанса как женщины) явились теперь вновь, так что одна из них, первая, родилась слишком рано, а другая — слишком поздно. Это было обусловлено серьез­ным решением, необходимым в такой ситуации.

35

У первой личности дело обстояло так, что когда она прошла через врата смерти, то, поскольку она в духе все­гда стремилась к сверхземному, но никогда при этом не была захвачена целиком, будучи цельным человеком толь­ко в душе, — она могла охватить там лишь первую иерар­хию — Серафимов, Херувимов, Престолов, отчасти также и вторую иерархию, но не ближайшую к человеку иерар­хию, через которую постигается то, как должно быть орга­низовано человеческое тело здесь, на Земле.

36

И вот при очередном воплощении получилась личность, имевшая столь мало предземной проницательности в орга­низации человеческого тела, что не могла понять даже последних перед воплощением импульсов и погрузилась в тело не полностью, оставшись отчасти вне его.

37

Его друг по Платоновой школе решил повременить с инкарнацией. Эта задержка объясняется тем, что если бы они родились современниками, то не вынесли бы друг друга. Но все-таки тот, кто избегал человеческого обще­ния и интересовался только сказаниями о богах, должен был испытать со стороны своего друга некоторое влияние и последовать за ним, ведь тот бесконечно много расска­зывал ему о своих встречах с людьми, рассказывал живо, красиво и зрело.

38

И поскольку этот второй ученик Платона уже на Земле жил в божественных имагинациях, он слишком основа­тельно постиг то, что есть у человека и в человеке. Поэто­му он хотел, выйдя за пределы своего времени, собрать импульсы, чтобы со всей глубиной охватить человеческое тело. Тут случилось так, что он охватил его слишком сильно, погрузился в него слишком глубоко.

39

Итак, мы видим, что конфигурации судеб у обоих уче­ников Платоновой школы вылились в то, что один в но­вом воплощении слишком слабо погрузился в тело, а дру­гой — слишком сильно. Один полностью вошел в тело лишь в юности, чтобы вскоре выйти из него и оставаться вовне, — это был Гёльдерлин ⁴⁵.

⁴⁵ Фридрих Гёльдерлин — 1770 —1843.

40

Другой столь глубоко вошел в свое тело из-за того, каким он некогда был, что в результате возникло чрезмер­ное погружение в органы тела, вызвавшее болезнь, кото­рая длилась почти всю жизнь,— это был Гамерлинг ⁴⁶.

⁴⁶ Роберт Гамерлинг —1830—1889, австрийский поэт.

41

Таким образом, перед нами великие человеческие судь­бы поворотной эпохи и их импульсы; поэтому мы можем получить представление о том, как, собственно, действу­ют духовные импульсы. Мы должны со всей ясностью представлять себе, что Гёльдерлин, вышедший некогда из школы Платона, не мог в достаточной мере погрузиться в свое тело, испытывал в своем безумии подготовительные импульсы для грядущих земных жизней, сулящих ему величие. Точно так же обстоит дело с Робертом Гамерлингом вследствие болезни его тела.
Ибо конечно, болезнь и здоровье выглядят совершенно иначе, если рассматривать их в кармическом контексте, а не в пределах одной земной жизни.

42

Я думаю, мои дорогие друзья, что человеческая душа должна переживать священный трепет перед теми таин­ственными свершениями, которые обусловлены духовным миром. Наши рассмотрения, повторяю еще раз, не имеют целью удовлетворять потребность в сенсации, но нужны для того, чтобы все дальше углубляться в познание духов­ной жизни. И только благодаря такому глубокому про­никновению в духовную жизнь можно достичь удовлетво­рительного объяснения внешней чувственной жизни че­ловека.
Эти рассмотрения мы продолжим завтра.

43