Должен сознаться, мои дорогие друзья, что в духовной жизни нового времени одной из самых интересных лич­ностей в отношении кармы был для меня Конрад Ферди­нанд Мейер ²⁵. Тот, кто внимательно рассмотрит фигуру писателя Конрада Фердинанда Мейера, увидит, что пре­краснейшие достижения Мейера зиждутся на том, что в его общей человеческой конституции всегда было некое стремление Я и астрального тела освободиться от эфирно­го и физического тел.

²⁵ Конрад Фердинанд Мейер - 1825-1898. "Der Heilige" (Святой), новелла, Лейпциг,1880; "Jürg Jenatsch" (Ге­орг Енач), швейцарская история. Лейпциг, 1876.

34

Для Мейера характерны болезненные состояния, гра­ничащие с душевным заболеванием. Эти болезненные со­стояния несколько обостряли то, что всегда присутствова­ло в этом человеке в состоянии зарождения: духовно-душевное стремилось из него прочь и соединялось лишь слабыми узами с физически-эфирным.

35

И в этих состояниях, когда духовно-душевное едва со­храняло связь с физически-эфирным, у Конрада Ферди­нанда Мейера складывались прекраснейшие сочинения— как большие повести и романы, так и небольшие стихот­ворения. Можно даже сказать, что эти прекраснейшие произведения Мейера возникли наполовину вне тела. Между четырьмя членами его существа была совершенно особенная связь. Есть весьма существенное различие меж­ду такой личностью и средним человеком наших дней. У обыкновенного, среднего человека материалистической эпо­хи бывает, как правило, очень крепкая связь духовно-душевного с физически-эфирным. Духовно-душевное глу­боко погружено у него в физически-эфирное. У Конрада Фердинанда Мейера дело обстояло иначе. У него было нежное отношение между духовно-душевным и физичес­ки-эфирным, и психическое описание такого человека яв­ляется едва ли не самым интересным делом в сфере но­вейшего духовного развития. Интересно уже наблюдать, как многое, созданное Мейером, выступает, словно замутненное воспоминание, которое и становится чем-то пре­красным именно благодаря этому замутнению. Всегда имеешь такое чувство, что когда Мейер пишет, то он нечто вспоминает, но вспоминает неясно. Он вносит измене­ния, но эти изменения создают красоту и совершенство формы. Это можно наблюдать во многих его сочинениях. Очень характерно для внутренней кармы человека, если имеется вполне определенное отношение четырех членов человеческой природы — физического тела, эфирного тела, астрального тела и Я. Эту замечательную внутреннюю связь можно теперь проследить в ретроспективе. Сначала мы возвращаемся к эпохе Тридцатилетней войны. Об этой личности мне поначалу было ясно следующее: в ней есть нечто от ее прежней жизни в эпоху Тридцатилетней вой­ны. Затем я обратился к ее еще более ранней жизни, в докаролингскую эпоху в Италии.

36

Но при прослеживании кармы Конрада Фердинанда Мейера нечто расплывчатое, хотя одновременно и совер­шенное по форме, переносится от его существа на иссле­дование, и тогда говоришь, что впадаешь в заблуждение. И это небольшое достижение, если характеризуешь вещи так, как они себя подают. Когда возвращаешься в Италию VII —VIII вв., то чувствуешь, что вступаешь в область чрезвычайно ненадежного. Постоянно испытываешь неко­торое отталкивание и лишь постепенно замечаешь, что причина находится не в тебе, в самом предмете; что в душе, в индивидуальности Конрада Фердинанда Мейера присутствует нечто такое, что может ввести исследовате­ля в заблуждение. Ибо когда исследуешь такой предмет, надо вновь и вновь возвращаться в современную инкарна­цию, затем идти в недавно прошедшую инкарнацию, от нее — в предшествующую ей и снова в современную, т.е. можно сказать, занимать позиции и вновь отступать.

37

И вот получилось следующее. Вы должны помнить: все, что жило в человеческой душе в предшествующих инкарнациях, выступает затем в разнообразнейших фор­мах, изменяясь до неузнаваемости. Вы могли это заметить на примере других перевоплощений, о которых я расска­зывал в последние недели.

38

Итак, мы приходим к одной инкарнации в Италии, в первые столетия христианства, т.е. в начале второй поло­вины первого христианского тысячелетия, когда душа, на которой мы должны сначала остановиться, жила при дво­ре—в Равенне и в Риме. Но когда задаешь себе вопрос: что жило в этой душе? тут наступает неясность. Когда оккультный исследователь задает себе этот вопрос, картина вдруг угасает. Как только подходишь к переживаниям, которые имела эта душа, жившая в Равенне и в Риме, и проникаешь внутрь этих переживаний, они тотчас гаснут. Тогда приходится возвращаться к недавним временам, когда жил Конрад Фердинанд Мейер. И оказывается, что он сам в этой позднейшей жизни затемняет восприятие ду­шевного содержания своей собственной прежней жизни. И лишь после долгих усилий удается проникнуть в суть дела: Конрад Фердинанд Мейер, т.е.индивидуальность, которая жила в нем, находилась в те времена в Италии в каких-то отношениях с одним папой ²⁶,  направившим ее вместе с другими в Англию с католической миссией. Так что эта индивидуальность, ставшая затем Конрадом Ферди­нандом Мейером, усвоила то чудесное чувство формы, которое можно было именно тогда воспринять в Италии и которое можно ощутить особенно сильно в искусстве мо­заики ив старой итальянской живописи, теперь почти целиком утраченной. С этим чувством он и отправился к англосаксам.

²⁶ "Папа"— Григорий I, папа Римский в 590 — 604.

39

Один из его товарищей ²⁷ основал епископство Кентерберийское. И то, что происходит затем в Кентербери, в значительной мере связано с фактом этого основания. Индивидуальность, которая явилась затем как Конрад Фер­динанд Мейер, только присутствовала при этом, но то была очень активная, живая индивидуальность; она вызвала не­удовольствие одного из предводителей англосаксов и была лишена жизни по его наущению. Вот, собственно, что сна­чала удалось обнаружить. Но в душе Мейера во время его странствий в Англии было нечто такое, что существенно омрачало его жизнь. Эта душа была укоренена в итальянс­ком искусстве и, если это можно так назвать, в итальянс­кой духовной жизни той эпохи. Она не испытывала ника­кой радости от исполнения миссионерских обязанностей, но тем не менее предавалась этой деятельности столь рев­ностно, что даже была за это умерщвлена.

²⁷ "Один из его товарищей" — монах Августин, послан­ный в 596 г. папой Григорием I вместе с несколькими бенедиктинцами в Англию.

40

Эта безрадостность, это отвращение от чего-то такого, что он, однако, из другого сердечного импульса исполнял со всей возможной силой и преданностью, возымело та­кие последствия, что при прохождении через следующую земную жизнь наступило космическое помутнение памя­ти. Импульс был налицо, но он не покрывался уже ника­ким понятием.

41

И в результате получалось так, что затем в Конраде Фердинанде Мейере появился некий неопределенный им­пульс: я действовал в Англии, был как-то связан с Кен­тербери и был убит за эту связь.

42

В соответствии с этим импульсом обретает свое на­правление внешняя жизнь Мейера. Он изучает английс­кую историю, изучает Кентербери, изучает исторические события, связанные с Кентербери. Он наталкивается на Томаса Бекета ²⁸, канцлера короля Генриха II, жившего в XII веке, интересуется необычайной судьбой этого, не­когда всемогущего канцлера, убитого затем по наущению Генриха II. И Мейер увидел в судьбе Томаса Бекета свою полузабытую судьбу, полузабытую, конечно, в подсозна­нии, ибо я и говорю о подсознательном. И тогда он изображает свою собственную судьбу из той давней эпо­хи, изображает ее в своей повести "Святой" в виде исто­рии короля Генриха II и его канцлера Томаса Бекета Кентерберийского. Это можно сравнить вот с чем (хотя тут все разыгрывается в подсознании, охватывающем сле­дующие одна за другой земные жизни), это можно срав­нить с тем, как человек переживает в раннем детстве (года в два-три) какие-то события, связанные с опреде­ленным местом, а затем забывает их. Затем он слышит о подобных переживаниях в судьбе другого человека, слы­шит название места, и в нем пробуждается симпатия к той судьбе, хотя у человека, не имеющего никаких ассоциаций с этим местом, не будет подобных чувств. И так, как это бывает в одной земной жизни, так происходит это и в данном конкретном случае: деятельность в Кентербери, убийство королем Генрихом II одной личности, связан­ной с этим местом. Ибо Томас Бекет был ведь архиепис­копом Кентерберийским. Эти мотивы сочетаются вместе, и Мейер показывает то, как он изображает свою собствен­ную судьбу.

²⁸ Томас Бекет — 1118—1170, архиепископ. Он был убит у алтаря Кентерберийского собора 29 декабря 1170 г.

43

Но за этим следует продолжение (это очень интересно) — Мейер рождается вновь в эпоху Тридцатилетней вой­ны, рождается как женщина, активная, духовно одарен­ная женщина, в жизни которой происходит ряд приклю­чений. Эта женщина выходит замуж за человека, который сперва участвовал во всей этой кутерьме, но которому под конец это надоело, и он удалился в Швейцарию, в Грау­бюнден^*, где вел вполне мещанский образ жизни. Но его жена живо воспринимала все то, что происходило уже здесь, на граубюнденской земле, под влиянием событий Тридцатилетней войны.

^* Кантон на востоке Швейцарии. (Прим. ред.)

44

Это опять-таки как бы прикрыто неким пластом, ибо то, что живет в этой индивидуальности, можно сказать, легко подпадает космическому забвению, но, преобразу­ясь, всплывает вновь и становится затем величественнее, интенсивнее. И из того, что когда-то видела эта женщина, возникает чудесное жизнеописание "Георга Енача"^**, че­ловека из Граубюндена. И если не понять кармы Конрада Фердинанда Мейера в его инкарнации XIX века, то нельзя объяснить его характерных черт. Ибо я должен сказать (это, конечно, говорится несколько иронически, посколь­ку слово неподходящее), что завидую людям, которым легко понять Мейера. Пока я не знал его предшествующих воплощений, я мог понять лишь то, что не понимаю его. Ибо эта удивительная законченность форм, эта внутрен­няя радость формы, эта чистота формы, эта сила, эта мощь, которые живут в "Георге Еначе", это невероятно личностно-живое, которое живет в"Святом", — тут надо быть довольно поверхностным человеком, чтобы надеяться так запросто это понять.

^** "Георг Енач" (Jürg Jenatsch) — название романа К. Ф. Мейера. (Прим. ред.)

45

Но если обращаешься к прекрасным формам, которые имеют в себе нечто линейное, строгое, которые как бы нарисованы — в то же время и не нарисованы, тогда понимаешь: там живут мозаики Равенны. В "Святом" живет история, которая однажды уже была пережита самой инди­видуальностью, но над которой расстелилась душевная дым­ка, так что из душевной дымки вышла другая форма. Из женского душевного склада взято то, что живет в "Георге Еначе", а все то мощное, что есть в этой граубюнденской истории, связано с тем воякой, участником Тридцатилет­ней войны, который был изрядным филистером, но все же был и воякой. Начинаешь сознавать: в этой душе в своеоб­разной форме оживает то, что происходит от событий в предыдущих земных жизнях. Только тогда и начинается настоящее понимание. И тогда можно сказать себе следую­щее: в давние времена люди непринужденно говорили о том, каким образом сверхземные духи нисходят на землю и как люди Земли поднимаются на небо, чтобы из духовного мира действовать дальше, — и это есть то, что должно наступить вновь, ибо в противном случае человек останет­ся при своем материализме дождевого червя. Ведь то, что называется теперь естественнонаучным мировоззрением, есть именно мировоззрение дождевого червя.

46

Люди живут на Земле так, словно их касается одна только Земля, словно целый Космос не действует на все земное и не живет в человеке и словно предшествующие эпохи не продолжают жить благодаря тому, что мы сами переносим в последующие времена то, что вобрали в себя в эти эпохи. И понимать карму — вовсе не означает уметь понятийно говорить о следующих одна за другой земных инкарнациях, но понимать карму — значит, чувствовать в своем сердце то, что можно чувствовать, когда видишь, как в последующие эпохи в человеческие души перетекает то, что было там задолго до этого. Когда видишь, как действует карма, тогда человеческая жизнь приобретает совсем иное содержание. Тогда ощущаешь совсем иначе свое положение в жизни.

47

Когда выступает такой дух, как Конрад Фердинанд Мейер, он чувствует предшествующую жизнь на Земле как некий основной тон в своем существе, как звук, доносящийся оттуда. И то, что там происходило, поймет лишь тот, кто научится понимать этот основной тон. И прогресс человечества в духовной жизни будет строиться на том, что жизнь будет рассматриваться именно таким образом и что действительно будут понимать то, что через самого человека перетекает из более ранних эпох мирового раз­вития в более поздние эпохи. То своеобразие человеческих душ, которое психоаналитики, например, тщатся объяс­нить, исходя из каких-то надуманных "скрытых уголков души" (ведь скрытому можно приписать что угодно), бу­дет находить свое действительное объяснение. Ибо стрем­ления психоаналитиков, которые в некотором отношении на самом деле достигают вполне хороших результатов, сходны с тем, как если бы кто-нибудь сказал: в 1749 г. у одного важного человека во Франкфурте родился весьма одаренный сын; еще и сегодня можно найти то место во Франкфурте, где родился человек, выступивший позднее как Вольфганг Гёте; на этом месте надо раскопать землю, испарения которой сделали невозможными дарования Гёте. Вот чем-то подобным занимаются психоаналитики! Они копаются в подземном царстве души, в"скрытых уголках", которые они же сами гипотетически открывают, тогда как в действительности надо было бы вести поиски в предыдущих земных жизнях и в жизнях, протекающих между смертью и новым рождением. Тогда можно достиг­нуть понимания человеческих душ. Человеческие души в самом деле слишком богаты, чтобы можно было узнать их содержание по одной единственной жизни.

48