15 марта 1924 года

Мы занимаемся обсуждением кармы, путей человечес­кой судьбы. В последней лекции мы рассматривали судь­боносные связи, которые могли бы пролить свет на то, какими способами действует судьба сквозь различные зем­ные жизни. Я решил — хотя над таким решением при­шлось подумать — начать разговор о таких подробностях кармических связей и хотел бы теперь продвинуться не­много вперед в этих рассмотрениях.

1

Вы видели, как при обсуждении кармических связей оказалось необходимым обращать внимание на такие част­ности в жизни и существе человека, мимо которых мы обычно проходим, не замечая их. На примере Дюринга я показал вам, как могут проявляться такие подробности при переходе телесных особенностей из одной инкарна­ции в определенное устройства души в ближайшей инкар­нации. Дело обстоит так: исследуя человеческое суще­ство, восходишь в духовные миры, все духовное утрачива­ет свою абстрактность, оно исполняется силы, становится импульсивно действующим. С другой стороны, все то, что выступает у человека как его телесность, утрачивает, мож­но сказать, свою вещественность, получает духовное зна­чение, обретает определенное место в общем контексте человеческой жизни.

2

Как, собственно, действует судьба? Судьба действует, осуществляясь из всей целостности человека. То, что человек находит себе в жизни, побуждаемый импульсом кармы, и то, что затем совершается как его судьба, — это имеет свою основу в том, что силы судьбы, идущие от жизни к жизни, обусловливают во всех тонкостях состав крови данного человека, внутренне регулируют деятель­ность его нервной системы, а также определяют его ду­шевно-инстинктивную восприимчивость к тому или иному. И нелегко проникнуть в глубину судьбы, в глубину кармических связей, если не интересоваться (имеется в виду, конечно, душевное зрение) отдельными жизнен­ными проявлениями человека. Действительно, для кар­мических наблюдений одинаково важным является наш интерес как к движению руки, так и к гениальному ду­ховному дарованию. Одинаково важным является уме­ние наблюдать (тоже, конечно, с духовной стороны, по отношению к астральному телу и Я) то, как человек, например, садится и то, как он следует своему морально­му долгу. Столь же важно заметить, сильно или слегка морщит человек свой лоб, и то, благочестив он или же неблагочестив. Многое из того, что человеку кажется несущественным в обыденной жизни, оказывается ис­ключительно важным, когда обращаешься к исследова­нию судьбы, к постижению того, как она ткется от одной земной жизни к другой, а многое из того, что кажется особенно важным у того или иного человека, становится менее значительным.

3

В обыденной человеческой жизни бывает трудно заме­чать, например, телесные особенности. Но они есть, и надо научиться тому, чтобы их наблюдать — разумеется, не обижая при этом людей, а им обязательно будет обид­но, если мы станем наблюдать их просто ради самого на­блюдения. Такого в сущности, никогда не должно быть, но все то, что делается в этом направлении, должно полу­чаться само собой. Когда же эта способность уже развита, тогда у каждого человека открываются те его личные осо­бенности, которые как будто незначительны, но имеют чрезвычайно большое значение для проведения кармичес­ких наблюдений. Ибо для пристального наблюдения кар­мических зависимостей того или иного человека надо уметь выявить его характерные особенности.

4

Для меня несколько десятилетий тому назад исключи­тельный интерес представляла личность философа Эдуар­да фон Гартмана ⁴⁷ как в отношении его внутренней ду­ховной жизни, так и в отношении его внешней жизни. Я питал глубокий интерес к этому философу.

⁴⁷ Эдуард фон Гартман - 1842-1906.

5

И вот если обратиться к кармическому наблюдению его жизни, то ценные открытия в этой области можно пред­ставить примерно следующим образом. Нужно констати­ровать, что Эдуард фон Гартман, этот философ бессозна­тельного, действовал в области философии по преимуще­ству эксплозивным, взрывным образом. А ведь люди XIX века — не думайте только, что я их собираюсь сурово критиковать — весьма флегматично относились к подоб­ного рода эксплозивности в духовной области. Люди XIX столетия, а также, конечно, и люди начавшегося XX сто­летия никак не могут освободиться от той флегматичнос­ти, которая свойственна им в отношении того, что в сущ­ности движет миром. В нашу духовно флегматичную эпо­ху настоящий энтузиазм почти не встречается.

6

Я приводил в другом цикле лекций ⁴⁸ такой историчес­кий пример: столкновение римского мира с северным гер­манским миром в эпоху переселения народов, во времена, когда христианство из южных греко-латинских стран рас­пространялось на север. Надо верно представить себе этих физических предков населения нынешней Центральной Европы и нынешней Южной Европы; тогда можно полу­чить некоторое впечатление о том, как велика была неког­да человеческая импульсивность. Тогда сопереживание духовных сил мира природы было очень живым в среде тех различных германских племен, с которыми столкну­лись римляне в первые века христианского летосчисле­ния. Эти люди совсем иначе относились к духовному. В своем большинстве они еще обладали инстинктивным тя­готением к духовному. И если ныне мы говорим почти всегда флегматично, то есть так, что одно слово следует за другим, как будто слова не играют никакой роли, то эти люди вводили то, что они переживали, также и в свою речь. Для них дуновение ветра было таким же физичес­ким жестом, таким же выражением душевного, духовно­го, как и движение человеческой руки. Они воспринима­ли дуновение ветра, мерцание огня на ветру как проявле­ние Водана. А когда они вводили эти факты в свою речь, тогда в язык закладывали характер того, что они пережи­вали. Если мы хотим выразить это на современном языке, то мы должны были бы сказать: "Водан веет в ветре" — примерно так это и звучало в древней речи; движение ветра входит в сам язык — попробуйте прочувствовать то, что содрогается и волнуется в самом языке! Когда же те люди, глядя на небо, слышали раскаты грома в облаках, воспринимая за этими природными жестами грозы соот­ветствующее духовное существо, то все это в целом они выражали так: "Донар гремит в громе" (Donar donnert im Donner). Тут в современный язык влилось то, что сход­ным образом звучало в древней речи. И подобно тому, как люди тех времен ощущали духовное в явлениях при­роды и выражали это в своем языке, так же выражали они и то божество, которое жило в их членах, жило в их действиях и помогало им, когда они шли в бой. В их речь врывался дух, добрый или демонический, и тогда речь становилась громкой, гулкой, мощной, в словах выража­лось то, чего хотели люди, бросаясь в атаку: "Циу толкает на распрю!" (Ziu zwingt Zwist). Это они выкрикивали из-за щитов со всей боевой яростью, с радостью боя начина­ли атаку. Представьте, как тысячи глоток одновременно издавали этот клич, который отдавался в их щитах! А в первые столетия христианской эры, когда столкнулись Юг и Центральная Европа, в битвах действовало не столько внешнее оружие, сколько этот могучий раскат, который обрушивался на римлян. Первое время народы, пришед­шие с Юга, охватывал непреодолимый страх, у солдат дрожали колени, когда на них обрушивался из-за щитов многоголосый рев:"Ziu zwingt Zwist!".

⁴⁸ "...в другом цикле лекций"—Рудольф Штейнер имеет здесь в виду, вероятно, свои лекции в берлинской шко­ле для рабочих, которые он читал с 18 октября по 20 декабря 1904 г.—"История средних веков до великих изобретений и открытий", ИПН 51.

7

И приходится признать, что конечно, эти самые люди опять здесь, но они стали флегматичными! Те, что прежде так громогласно ревели, теперь стали флегматичными, в высшей степени флегматичными, приобретя эту душев­ную манеру, свойственную людям XIX и XX веков. Но если бы воскресли те германцы, которые так громко реве­ли, будучи в своем тогдашнем душевном устройстве, они бы нахлобучили ночной колпак на голову своему нынеш­нему воплощению и сказали бы: "Этот флегматизм, кото­рый невозможно стряхнуть, ему место под ночным колпа­ком, ему место в постели, а не на арене человеческих деяний!"

8

Я говорю об этом только потому, что хочу указать, сколь мало были склонны люди чувствовать то экспло­зивное, что показал Эдуард фон Гартман в своей "Филосо­фии бессознательного" ⁴⁹. В этом сочинении он прежде всего говорил о том, что все сознательное, имеющееся у человека, мышление мало что значит по сравнению с тем бессознательным, которое действует в человеке и в мире природы, которое не может быть охвачено сознанием, ни­когда не может проникнуть в сознание. О ясновидческой имагинации, об интуиции Гартман ничего не знает, он не знает того, что бессознательное можно принять в челове­ческое познание. Он подчеркивает то, что самое суще­ственное остается в сфере бессознательного. Однако это стало основой его воззрения, что весь наш мир есть наи­худший из всех мыслимых миров. В своем пессимизме он пошел еще дальше, чем Шопенгауэр ⁵⁰ и пришел к выводу, что кульминация культурного развития человечества дол­жна была бы, собственно, состоять в том, чтобы в один прекрасный день полностью уничтожить всю земную эво­люцию ⁵¹ и уничтожить ее как можно скорее. Он, правда, говорил, что не настаивает на том, чтобы гибель Земли и всего человечества была устроена завтра, ибо ведь нужно какое-то время на подготовку того, чтобы уничтожить всю Землю так основательно, чтобы уже никакая человеческая цивилизация не могла сохраниться, ибо она не имеет ни­какой ценности. И он мечтал (об этом сказано в "Филосо­фии бессознательного") о том, как люди изобретут огром­ную машину, которую погрузят глубоко в Землю, и тогда произойдет такой грандиозный взрыв, что вся Земля разлетится и распылится в мировом пространстве.

⁴⁹ "Философия бессознательного" — "Philosophiedes Unbewussten —Versuch einer Weltanschauung" (Фило­софия бессознательного — опыт описания мировоззре­ния), Берлин,1869 (10 расшир. изд. в 3 частях, Лейп­циг, 1889).

⁵⁰ Артур Шопенгауэр —1788 —1860.

⁵¹ "...полностью уничтожить всю земную эволюцию" — ср. XIV главу II тома "Цель мирового процесса и значе­ние сознания".

9

Разумеется, некоторые люди были в восторге от этой "Философии бессознательного". Но когда они говорят о таких вещах, оказывается, что их человеческое существо глубоко не затронуто. Однако они говорят такие вещи! Это невероятно, что можно говорить такие вещи! А они говорят об этом как бы между прочим, вот это-то и ужас­но.

10

И тем не менее такой философ был! Затем этот фило­соф стал изучать человеческую этику. Его труд "Феноме­нологии нравственного сознания" ⁵² заинтересовал меня даже всего сильнее. Затем Гартман написал еще труд о религиозном сознании, затем труд по эстетике ⁵³ — он писал много. И все это было исключительно интересно даже тогда, когда было никак невозможно согласиться с автором.

⁵² "Феноменология нравственного сознания" — Phänomenologie des sittlichen Bewusstseins, Берлин, 1879; название позднейшего издания: "Нравственное со­знание"(Das sittliche Bewusstsein).

⁵³ "...труд о религиозном сознании, затем труд по эсте­тике" — "Философия религии" (Religionsphilosophie). 2 тт.,Лейпциг, 1888 (1 часть: "Религиозное сознание человечества", 2 часть: "Религия духа"); "Эстетика" (Ästhetik), 2 тт., Берлин, 1886-87.

11

Тут естественно могло появиться большое желание уз­нать, как обстоит дело с кармическими связями у такого человека. Сначала можно было попытаться вникнуть в его философию, можно было попытаться, исходя из его философского мышления, разгадать нечто о его прошлых земных жизнях. Но это ничего не дает. А между тем такая личность в высшей степени интересовала меня.

12