23 февраля 1924 года

Как обстоит дело с кармой, лучше всего видно тогда, когда мы противопоставляем ее другому импульсу, дей­ствующему в человеке, — тому импульсу, который мы обозначаем словом свобода. Сформулируем сначала, мож­но сказать, самым грубым образом проблему кармы. В чем она состоит? Мы видим в жизни человека ряд следующих друг за другом земных жизней. Когда мы вчувствуемся в одну определенную земную жизнь, то мы можем — по меньшей мере, в мыслях — бросить взгляд на то, как эта нынешняя земная жизнь выступает повторением и продол­жением некоторого числа предшествовавших земных жиз­ней. Этой земной жизни предшествовала другая земная жизнь, которой опять-таки предшествовала еще одна, — и так до тех пор, пока мы не приходим к таким временам, в отношении которых невозможно говорить о повторных земных жизнях в том смысле, как это имеет место в ны­нешнюю земную эпоху. Ибо при таком движении в про­шлое мы приходим к таким временам, когда жизнь чело­века между рождением и смертью и его жизнь между смертью и новым рождением постепенно становятся на­столько похожими друг на друга, что то великое различие между ними, которое существует ныне, больше не имеет места. Ныне мы живем в нашем земном теле между рож­дением и смертью таким образом, что чувствуем себя со своим обычным сознанием отгороженными от духовного мира. Исходя из такого обычного сознания, люди говорят об этом духовном мире как о потустороннем. И люди приходят к тому, что они говорят об этом духовном мире так, как если бы можно было сомневаться в его существо­вании или даже совсем отрицать его и т.д.

1

Все это происходит из того, что жизнь человека в его земном существовании ограничена миром внешних чувств и рассудком, который не в состоянии узреть то, что действительно связано с этим земным существованием. От­сюда ведут свое происхождение всевозможные споры, ко­торые все коренятся, собственно, в незнании. Вам ведь не раз приходилось присутствовать при том и переживать то, как люди спорят между собой: монизм, дуализм и т.д. Разумеется, это полная бессмыслица — спорить о таких общих местах. Когда люди спорят между собой таким образом, то это, можно сказать, похоже на то, как если бы спор вел какой-то примитивный человек, который никог­да ничего не слышал о том, что существует воздух. Тому же человеку, который знает, что воздух существует, и знает, какое значение имеет воздух, никогда не придет в голову говорить о воздухе как о чем-то потустороннем. Ему также никогда не придет в голову сказать: я — мо­нист; воздух, вода и земля суть нечто единое; а ты — дуалист, ибо ты в воздухе усматриваешь нечто такое, что выходит за пределы земного и водного.

2

Все эти вещи — просто бессмыслица, как и все споры о понятиях чаще всего — бессмыслица. Мы не будем вда­ваться в эти вещи, но нужно было обратить на них внима­ние. Ибо как для того человека, который еще ничего не знает о воздухе, воздух есть нечто потустороннее, так и для людей, которые еще не знают духовного мира, этот духовный мир представляется потусторонним, хотя он есть повсюду — подобно воздуху. Для того же человека, кото­рый имеет доступ к этим вещам, духовный мир является посюсторонним. Итак, остается просто признать, что че­ловек нынешней земной эпохи живет между рождением и смертью в своем физическом теле, во всей своей организа­ции таким образом, что эта организация дает ему созна­ние, вследствие которого он оказывается в известном смыс­ле отгороженным от некоего мира причин; однако будучи таковыми, они действуют в этом земном бытии.

3

Потом человек живет между смертью и новым рожде­нием в некоем другом мире, который можно назвать ду­ховным по сравнению с нашим физическим миром; в этом духовном мире человек не имеет физического тела, которое можно было бы воспринять внешними чувствами, но он живет в виде духовного существа. И в этой жизни между смертью и новым рождением тот мир, который люди переживают между рождением и смертью, становит­ся для человека, прошедшего через врата смерти, столь же чужим, каким ныне является духовный мир для обычного сознания.

4

Умерший взирает вниз, на физический мир, сходно с тем, как живой, то есть человек, живущий в физическом теле, смотрит в направлении духовного мира; но при этом их чувства являются, так сказать, обратными друг другу. Когда человек в своей жизни между рождением и смертью здесь, в физическом мире, как-то поднимает свой взор к другому миру, то этот последний как-то восполняет ему то, что здесь, в этом мире, приносит ему слишком мало удов­летворения или же не приносит его вообще. Во время же своей жизни между смертью и новым рождением человек из-за громадного множества событий, происходящих с ним, именно из-за того, что там с ним постоянно происходит слишком много по сравнению с тем, что он может вынести, — он начинает ощущать непрестанное стремление вернуть­ся обратно, к земной жизни, к тому, что в это время явля­ется для него потусторонней жизнью; и он во второй поло­вине своей жизни, между смертью и новым рождением, с великой жаждой ожидает своего вступления обратно, в земное бытие, путем рождения. В земном бытии человек страшится смерти, так как он находится в неведении насчет того, что будет после смерти; ведь для обычного сознания человека во время его земного существования эта неуверен­ность очень сильна. Наоборот, для человека в его жизни между смертью и новым рождением доминирует сверх­сильная уверенность в грядущей земной жизни, эта уверен­ность оглушает, и человек впадает тогда в состояние, сход­ное со сном или обмороком, и в таком состоянии его охва­тывает жажда опять низойти на Землю.

5

Это только некоторые намеки на то великое различие, которое существует между земной жизнью человека и его жизнью между смертью и новым рождением. Но бросим наш взгляд назад, в прошлое, хотя бы только в египетс­кую эпоху — с третьего по первое тысячелетие до основа­ния христианства. Мы вернемся к тем людям, которыми были мы сами в одной из прошлых земных жизней. И вот оказывается, что по сравнению с нашим теперешним, яс­ным до грубости сознанием (в наше время люди ведь имеют до грубости ясное сознание; они все так умны; я говорю это вовсе не иронически — они все действительно очень умны, эти люди), — по сравнению с нашим созна­ние людей в древнеегипетскую эпоху было больше сновидческим, оно не наталкивалось на внешние предметы, как это имеет место ныне; это сознание скорее шествовало по миру, не наталкиваясь ни на что, но зато оно было преисполнено образами, которые вместе с тем сообщали нечто о том духовном, которое есть в окружающем нас мире. Духовное еще вторгалось тогда в физическое зем­ное бытие.

6

Не надо говорить: если человек имел тогда такое, боль­ше сновидческое, а не ясное до грубости сознание, то как же могли люди выполнять те гигантские работы, кото­рые выполнялись в египетскую или халдейскую эпоху? Тут вам нужно только вспомнить о том, что сумасшед­шие, впадая в известное состояние безумия, испытывают порой чрезвычайный прирост своих физических сил и начинают носить такие предметы, которые они в состоя­нии вполне ясного сознания не смогли бы поднять. Та­кого происхождения и была в действительности физи­ческая сила людей той древней эпохи. Внешне они, по­жалуй, были даже тщедушнее, чем нынешние люди, — но ведь далеко не всегда толстый человек силен, а худо­щавый слаб. Физическая сила людей была тогда больше. Но не следует представлять себе их существование так, будто они наблюдали за всеми этими физическими дея­ниями, которые они совершили; нет, параллельно этим физическим деяниям у них были и такие переживания, в которые еще вторгался духовный мир.

7

И с другой стороны, когда эти люди были в жизни между смертью и новым рождением, тогда в ту жизнь восходило (если здесь уместно воспользоваться этим сло­вом "восходило") гораздо больше из земной жизни, чем теперь. Ныне людям чрезвычайно тяжело достичь общения с теми, кто находится в жизни между смертью и новым рождением, ибо человеческий язык постепенно сделался таким, какого умершие более понимать не могут. Так, на­пример, наши имена существительные оказываются уже скоро после смерти недоступными для постижения умер­шими — оказываются для них совершенно пустым местом. Они продолжают понимать глаголы как нечто подвижное, деятельное. И в то время как здесь, на Земле, материалис­тически настроенные люди постоянно втолковывают нам, что все, мол, подлежит систематическому определению в понятиях, что всякое понятие должно быть определенным и четким, умерший вообще не знает определений; он знает только то, что находится в движении, а не то, что имеет контуры и ограничено.

8

В более же древние эпохи было так, что язык, который жил на Земле и был орудием мышления, мог восходить в жизнь между смертью и новым рождением, так что умер­ший еще долго после своей смерти получал через него отзвук своей земной жизни, сообщавший ему также и о том, что происходило на Земле после его смерти.

9

А если мы направимся еще дальше назад, в прошлое, в эпоху после атлантической катастрофы, в IX —VIII тыся­челетии до христианской эры, тогда мы обнаружим, что разница между жизнью на Земле и жизнью в потусторон­нем мире (если можно прибегнуть к такому выражению) была еще незначительнее. А затем мы постепенно придем к таким временам, когда обе эти жизни были у человека совершенно сходными между собой. И тут уже нельзя говорить о повторных земных жизнях человека.

10