Человек, который, подобно Фаусту, имел реальное соприкосновение с духовным миром, совсем иначе станет относиться к жизни, чем тот, кому доступно лишь чувственное существование и чье познание ограничивается представлениями, почерпнутыми из чувственного. То, что Гёте называл «духовным оком», для Фауста является реальностью живого опыта. Жизнь подводит его к необходимости и новых преодолений, помимо преодоления вагнеровской натуры. Вагнеровское начало свойственно и Фаусту. Он преодолевает его в себе тем, что рисует перед собой живую картину того, что было упущено им в юности. Даже попытка оживить для себя слова Библии тоже является воскрешением ранее упущенного. Но именно в это время душе Фауста предстает другой «образ и подобие» его существа, Мефистофель. Он являет собой еще один весомый ответ на вопрос Фауста: «Не тебе! Но кому ж?» Мефистофельское начало Фауст должен преодолеть посредством жизненного опыта, усвоенного душой, уже имевшей соприкосновение с духовным миром. Можно быть уверенным, что взгляд, согласно которому Мефистофель есть часть души Фауста, не идет вразрез с художественным замыслом драмы. Ибо этим не утверждается, что Гёте хотел нарисовать Мефистофеля как некую символическую фигуру, а не как полнокровный драматический образ. Ведь и в жизни бывает так, что один человек находит в другом часть своей собственной сущности, узнаёт себя в другом человеке. Я не утверждаю, что некий Ганс Мюллер — лишь символ меня самого, когда говорю, что вижу в нем часть моего собственного существа. Драматические образы Вагнера и Мефистофеля представляют собой индивидуальные, полные жизни создания; с их помощью Фауст достигает самосозерцания.

9

Что же являет собою следующая сцена — разговор с учеником — душе, открытой навстречу гётевской драме? Лишь то, что Фауст общается со своими учениками, обращаясь к ним мефистофельской стороной своей личности. В человеке, не преодолевшем мефистофельское начало в себе, наружу выступает Мефистофель. Мне кажется, однако, что в этой сцене, перешедшей в окончательный текст из более ранней редакции, напрасно оставлены нетронутыми некоторые места, которые следовало бы переработать, чтобы привести их в соответствие с духом целого. Согласно этому духу, Фауст должен был бы сам пережить тот разговор, который ведет с учеником Мефистофель. Этого Гёте не сделал. Но в ранних редакциях драмы Гёте и не стремился строить ее таким образом, чтобы Фауст лично переживал все в ней происходящее. Позднее он просто перенес в окончательную редакцию своего произведения некоторые куски, не соответствующие его общему сложившемуся позднее духу.

10

Автор настоящих заметок принадлежит к читателям «Фауста», которые постоянно возвращаются к этому произведению. И при каждом новом прочтении ему открывалось нечто новое из неизмеримого богатства жизненного знания и опыта, которое Гёте вложил в свое творение. Однако ему никогда не удавалось, при всей художественной достоверности драматического образа Мефистофеля, обнаружить в нем единую и цельную сущность. Тогда ему стало ясно, почему комментаторы не понимают, как, собственно, следует рассматривать этот образ. Возникло мнение, что Мефистофель на самом деле не бес, а служитель Духа Земли. Но этому противоречат собственные слова Мефистофеля:

Я рад бы к черту провалиться,
Когда бы сам я не был черт!

11

Составить единое целое из всего, что говорит Мефистофель, тоже не удается.

12

Работая над этим произведением, Гёте все более и более сосредоточивал его вокруг некоего загадочного глубоко личного переживания. Свет, излучаемый этим загадочным переживанием, освещает абсолютно все сцены трагедии. В Мефистофеле воплощено начало, которое, по мере углубления жизненного опыта, человек должен преодолевать в себе. В этом образе выведен враг всего того, к чему человек стремится по самой своей сути... Но каждый, кому удается вжиться в тайну, сообщенную образу Мефистофеля, обнаружит в нем не одного, а двух врагов человеческой природы. Первый происходит из чувствующей и волящей способности человеческой личности, второй — из ее познавательной способности. Чувства и воля человека клонятся к тому, чтобы изолировать человека от внешнего мира, в котором корень и источник его существования. Ему чудится, что он может пройти свой жизненный путь, опираясь исключительно на самого себя. В своем ослеплении он не видит, что сам является частью мирового целого, как палец является частью руки. Что его ждет духовная смерть, если он захочет отрезать себя от мира, подобно тому как палец гибнет физически, вздумай он отделиться от организма. Человек безотчетно стремится к подобной самоизоляции. Путь к жизненной мудрости не в том, чтобы пренебречь этим стихийным стремлением, а в том, чтобы преодолеть его характерную суть, превратив врага в помощника. Тот, кто, подобно Фаусту, испытал воздействие духовного мира, принужден куда более осознанно сражаться с этой враждебной силой, чем не имеющий такого опыта. В драматическом плане эта сила может рассматриваться как люциферический антагонист человека. Она действует в самой его сокровенной сущности, опираясь главным образом на его эгоистические стремления.

13