Все гётевские воззрения на природу во всей их целостности: о родственной связи всех существ, об их метаморфическом развитии от несовершенного к совершенному, нашли здесь образное отражение. Дух может поначалу войти в мир лишь как семя. Он должен излиться в материю, в ее стихии, должен погрузиться в них, чтобы затем извлечь из них для себя более высокую форму. Гомункул разбивается о раковину-колесницу Галатеи и распадается на отдельные стихии. Вот как описывают это Сирены:

Все волны проникнуты чудом огнистым;
Дробясь, они искрятся пламенем чистым,
Сверкают, колышутся, плещут огнем;
Тела засияли во мраке ночном;
Все море великое пламя объяло.
Хвала же Эроту: он жизни начало!

41

Гомункул как дух больше не существует. Он смешался со стихиями и теперь может возникнуть лишь из них. Дух должен соединиться с желанием, волей, действием, Эросом (Эротом). Он должен пройти через материю и грехопадение. Духовное существо должно, по вышеприведенным словам Гёте, узнать омраченность и ограниченность. Это необходимо для «полного очеловечивания». Таинство очеловечивания изображено во втором действии. Протей, этот мастер телесных превращений, так описывает его:

Стремись же духом в волны!
В море и вдаль и вширь в его просторе,
Куда захочешь, можешь плыть.
Но не ищи высоких званий:
Стал человеком — и желаний
Нет боле: нечем больше быть.

42

Это все, что доступно Протею как олицетворению телесных метаморфоз. Он полагает, что с рождением человека заканчивается всякое развитие. Дальнейшее — уже не его удел. Его сфера — телесное; между тем с возникновением человека духовное как раз отделяется от чисто телесного. Дальнейшее развитие человека происходит в царстве духовного. Высшее, к чему проводит природный Эрос, есть разделение на два пола, мужской и женский. Здесь начинается духовное развитие, Эрос одухотворяется. Фауст  вступает в брак с Еленой, являющей праобраз красоты. Сам Гёте был убежден, что стал самим собой лишь благодаря браку с греческой красотой. Таинство одухотворения имело для Гёте творчески-художественный характер. От брака Фауста с Еленой рождается Эвфорион. Имеется высказывание Гёте касательно Эвфориона. Эккерман приводит слова Гёте в записи от 20/12/1829 г.: «Эвфорион  — не человек, а лишь аллегорическое существо. Он олицетворение поэзии, а поэзия не связана ни с временем, ни с местом, ни с какой-нибудь определенной личностью». От брака, заключенного Фаустом в самой глубине души, рождается поэзия. Этот аспект духовного таинства вновь отсылает нас к личному опыту и неповторимой сущности Гёте. В искусстве, в поэзии он видел «манифестацию тайных природных законов», которые не могли найти выхода иначе как через искусство и поэзию*. Как художник он поднялся на высшие ступени душевной жизни. И нет ничего удивительного, что он придал своей поэзии не только общие, но и особые черты, заимствованные из поэтических творений его времени. Его Эвфорион был наделен некоторыми чертами Байрона. «Байрон был единственным, кого я по праву мог назвать представителем новейших поэтических времен, — заметил Гёте в разговоре с Эккерманом 05/07/ 1827 г., — ибо он, бесспорно, величайший талант нашего столетия. Вдобавок он не склоняется ни к античности, ни к романтизму, он — воплощение нынешнего времени. Такой поэт и был мне необходим, к тому же для моего замысла как нельзя лучше подошла вечная неудовлетворенность его натуры и воинственный нрав, который и довел его до гибели в Миссолонги. Писать трактат о Байроне не сподручно, и я бы никому не посоветовал это делать, но при случае воздавать ему хвалу и указывать на многоразличные его заслуги я не премину и в дальнейшем».

43

Брак Фауста и Елены не мог быть продолжительным. Нисхождение в глубины души — в этом убежден и Гёте — возможно лишь в особые, праздничные мгновения жизни. Человек погружается в области, где зарождается высшее духовное начало. Но в результате превращения, там претерпеваемого, он снова возвращается к деятельной жизни. Фауст проходит процесс одухотворения, но, уже будучи одухотворен, он должен снова начать действовать в реальной жизни. Человек, испытавший подобные праздничные мгновения, замечает, что в окружающей действительности более глубокие душевные сущности вновь ускользают от него. У Гёте это представлено в художественном образе: Эвфорион снова исчезает в царстве тьмы. Человек не может придать духовному форму длящегося земного существования. Но теперь это духовное навсегда имеет с его душой внутреннюю связь. Оно, как его дитя, увлекает и душу его в область вечного. Отныне он заключил с вечным брачный союз. Благодаря духовным деяниям высшего порядка человек вместе с лучшей частью своего существа всею глубиной души вступает в вечное. Брак, который он заключил в своей душе, позволяет ему раствориться в мироздании. Подобно вечному зову, звучащему в груди человека, всегда охваченного стремленьем, раздаются слова Эвфориона:

Мать, не покинь меня
В царстве теней.

44

Тому, кто распознал во временном вечное, навсегда останется внятен этот зов духовных сфер. Собственные его творения влекут его душу к вечному. Именно такой отныне становится жизнь Фауста. Теперь он будет вести двойное существование. Он будет творить в этой жизни, но его духовное дитя, во все время его земного странствования, связывает его с высшим царством духа. Так суждено жить мистику. Но не праздному созерцателю, погруженному в мечты, а полнокровному деятелю, каждое деяние которого несет отпечаток благородства, обретаемого через духовное углубление.

45

Также и с внешней стороны жизнь Фауста теперь — это жизнь человека, отказавшегося от существования, чтобы существовать. Он хочет без остатка посвятить себя служению человеческому роду, но ему предстоит еще одно испытание. Даже поднявшись на столь высокую ступень, он не может вполне согласовать свою материальную деятельность с чистыми потребностями духа. Он отвоевал у моря часть суши и воздвиг на новом участке величественные сооружения. Лишь один ветхий домик остался стоять на прежнем месте, в нем живет чета стариков. Этот-то домик и мешает всем нововведениям. Старики отказываются променять свой участок на богатое имение. Фаусту приходится быть свидетелем того, как Мефистофель, извратив, обращает во зло его желанье. Он поджигает домик, старики гибнут от страха. Фауст снова убеждается на собственном опыте, что процесс «полного очеловечивания» «омрачен и ограничен» и что на этом пути неизбежен грех. Собственные восприятия, материальное начало — вот что сыграло с ним злую шутку, поставило перед необходимостью испытания... Услышав колокольный звон, доносящийся из часовни стариков, Фауст разражается такой речью:

Проклятый звон!
Как выстрел, вечно
Он в сердце бьет!
Передо мной
Мое владенье бесконечно,
А там — досада за спиной!
Твердит мне звон дразнящий, мерный,
Что господин я не вполне,
Что кучка лип, домишко скверный,
Часовня — не подвластны мне!
Пойду ль туда, — мне страшны, гадки
Чужие тени на пути,
Бельмо в глазу, заноза в пятке!
О, если б прочь отсель уйти!

46