Любовь Фауста к Гретхен в первой части носит чувственный характер. Его любовь к Елене во второй части не сводится к чувственно-реальному, она является также «символом» глубочайшего мистического опыта души. Для Фауста поиски Елены — это поиски «вечно женственного», поиски глубин собственной души. В силу особого склада своей натуры Гёте видел «женское в человеке» как древнегреческий идеал женской красоты. Ведь именно в красоте древнегреческих произведений искусства раскрывалась для него божественная необходимость.

18

Фауст становится мистиком через свой брак с Еленой. Его монолог в начале четвертого действия второй части — это речь мистика.

19

Глядя на явившийся ему образ женщины, олицетворяющий его собственную Душу, во всей ее глубине, он говорит:

...Она вдали уж расплывается,
Покоится бесформенной громадою,
Подобно льдистых гор верхам сияющим,
И отражает смысл великий прошлых дней!
А вкруг меня тумана струйка светлая,
Прохладою лаская, обвивается.
Взвилась она наверх, — остановилась там
Прозрачной тучкой.
Это ль чудный образ тот,
Великое, святое благо юности?
Души моей сокровища проснулися,
Любовь Авроры вновь восстала в памяти
И первый милый взгляд, не сразу понятый,
Всего потом дороже в мире ставший мне.
Как красота душевная, стремится вверх,
В эфир небес, чудесное видение,
Неся с собой часть лучшую души моей.

20

При этих словах, изображающих блаженство человека, низошедшего в глубину своей души и чувствующего, что «вечно женственное» в нем захватывает, унося, ее «часть лучшую», — не вспоминаем ли мы при этих словах греческого философа, сказавшего:

Только, свободен от тела, в свободный эфир вознесешься —
Богом бессмертным она  становится, смерти избегнув.

21

Ибо на этой ступени смерть становится «символом». Человек умирает для низкой жизни, чтобы возродиться для более высокой. Более высокая духовная жизнь превращается в новую ступень становления, временное — в «символ» вечного, возрождающегося в человеке. Связь с «вечно женственным» рождает в человеке ребенка, существование которого непреходяще, так как он принадлежит вечности. Высшая жизнь состоит в отказе от низшей, она есть смерть низшего существования и рождение высшего. Гёте выразил это в «Западно-восточном диване» следующим образом:

И покуда не поймешь:
Смерть — для жизни новой,
Хмурым гостем ты живешь
На Земле суровой».

22

В «Изречениях в прозе» находим схожую мысль: «Чтобы существовать, нужно отказаться от существования», Гёте мыслит одинаково с мистиком Гераклитом, когда тот рассуждает о культе Диониса у греков. По его словам, этот культ превращается в пустое и даже постыдное дело, если видеть в Дионисе всего лишь бога природных сил и чувственного наслаждения. Но это не так, считает он, Этот культ был посвящен не только Дионису как богу жизни, богу  зримо-чувственного плодородия, но и одновременно богу смерти Аиду. Одно и то же Аид и Дионис, кому они «с кликами возжигают огни». В греческих мистериях прославляется жизнь в ее единстве со смертью — высшая жизнь, которая прошла сквозь чувственную смерть. Об этой жизни мистики говорят: «Итак, лишь смерть есть корень всякой жизни». Во второй части «Фауста» изображено пробуждение, рождение «высшего человека» из глубин души. Под этим углом зрения следует рассматривать слова Гёте о том, что «основной массе зрителей» он предоставляет получать удовольствие от «очевидного», тогда как «от посвященных не укроется высший смысл».

23

Тот, кто проникся истинно мистическим знанием, прочтет о нем многое в гётевском «Фаусте». В первой части, после сцены заклинания Духа Земли и разговора с Вагнером, Фауст, оставшись один, облекает чувство собственной ничтожности перед лицом Духа в следующие слова:

К зерцалу истины, сияющей и вечной,
Я, образ Божества, приблизиться мечтал,
Казалось, я быть смертным перестал
В сиянии небес и в славе бесконечной;
Превыше ангелов я был в своих мечтах,
Весь мир хотел обнять и, полный упоенья,
Как Бог, хотел вкусить святого наслажденья —
И вот возмездие за дерзкие стремленья:
Я словом громовым повержен был во прах!
Что означают слова «зерцало истины... вечной»?

24

Об этом можно прочитать у мистика Якоба Бёме: «Все то, в отношении к чему наш мир является лишь земным подобием и зеркалом, — все это в Божием Царстве пребывает более совершенно в духовном существе, существо же это есть не один только дух, как воля или мысль, но именно телесное, полнокровное существо, хотя в сравнении с внешним миром как бы непостижимым образом; и вот из этого самого духовного существа, содержащего чистый элемент, равно как из темного существа в таинстве гнева как содержащего истоки вечного самогласного существа — из оных происходят различные качества, а также рожден и сотворен этот видимый мир, как некий звук, исходящий от Существа всех существ». Для всех, кто падок на дешевые обобщения, заметим, что вовсе не собираемся утверждать, будто, сочиняя эти стихи, Гёте имел в виду указанное место из Якоба Бёме. Что он действительно имел в виду, так это мистическое знание, которое выразил Бёме в этих словах. Во всяком случае, он жил под сенью подобного мистического знания. И все более созревал, утверждаясь в нем. Он многое черпал у мистиков. В этом источнике открылась для него возможность увидеть жизнь, «все бренное» как «символ», или зеркало. Неисчерпаемо богат путь его внутреннего развития: от смятенных слов из 1 части о том, как он далек от «зерцала истины, сияющей и вечной», до пения chorus mysticus, в котором выражено, что все «бренное» в действительности есть лишь «символ» вечного.

25