В гётевском «Фаусте» позволительно увидеть образ внутреннего, душевного развития человека. Притом такой, каким его только и мог создать прирожденный художник. Самим своим духовным складом Гёте был предрасположен к созерцанию природы во всей ее глубине. Мы видим, как уже мальчиком он практически воплотил свою веру глубоко прочувствованным жреческим служением природе. Он сам рассказывает об этом в «Поэзии и правде»: «Бог, который непосредственно связан с природой, который видит и любит в ней свое творение, это истинный Бог, и, конечно же, Он печется о человеке так же, как о движении звезд, о смене дня и года, о скотах и растениях». Выбрав из естественнонаучной коллекции своего отца самые красивые минералы и камни, он расположил их в строгом порядке на нотном пюпитре. Получился алтарь, на котором он решил совершать жертвоприношения Богу природы. На вершине алтаря он укрепил курительную свечку и зажег ее, поймав увеличительным стеклом первые лучи восходящего солнца. Так, с помощью природно-божественных сил он возжег священное пламя. Разве не видим мы здесь начавшуюся душевную эволюцию личности, которая — если воспользоваться понятиями индийской теософии — в средоточии солнца обретает свет, в средоточии света — истину? Всматриваясь в жизнь Гёте, можно увидеть эту «тропу», по которой он продвигался, преодолевая все новые уступы, в поисках «более глубоких пластов сознания», — в этих глубинах открывалась ему вечная «необходимость, Бог». В «Поэзии и правде» Гёте рассказывает, как, поочередно берясь за все науки, он однажды попытался с помощью алхимических опытов узнать у духа «слова и силы», необходимые, чтобы проникнуть в «таинства природы». Позднее он стал отыскивать в творениях природы вечные закономерности и на примере «пра-растения» и «пра-животного» показал, о чем дух природы говорит человеческому духу, если душа наша в гётевском смысле приведет свой образ мыслей «в соответствие с идеей». На период между двумя этими ключевыми моментами его внутренней жизни приходится написание той части «Фауста», в которой герой, отчаявшись во всяком «внешнем» знании, заклинает «Духа Земли». Слова этого Духа непосредственно излучают вечный свет истины:

В буре деяний, в волнах бытия
Я подымаюсь,
Я опускаюсь...
Смерть и рожденье —
Вечное море;
Жизнь и движенье
В вечном просторе...
Так на станке проходящих веков
Тку я живую одежду богов.

11

В этих строках — выражение того же всеохватного взгляда на природу, что и в прозаическом гимне «Природа», написанном Гёте примерно в тридцатилетием возрасте. «Природа! Окруженные и охваченные ею, мы не можем ни выйти из нее, ни глубже в нее проникнуть. Непрошеная, нежданная, захватывает она нас в вихрь своей пляски, и несется с нами, пока, утомленные, мы не выпадем из рук ее. Она творит вечно новые образы; что есть в ней, того еще не было; что было, не будет, все ново,— а все только старое  Она вечно творит и вечно разрушает, но мастерская ее недоступна. Она вся в своих чадах, а сама мать, где же она? — Она единственный художник.

12

У каждого ее создания особенная сущность, у каждого явления отдельное понятие, а все едино Она вечно меняется, и нет ей ни на мгновение покоя, шаги ее измерены, уклонения редки, законы непреложны. Все люди в ней, и она во всех Жизнь — ее лучшее изобретение; смерть для нее средство для большей жизни Ее законам повинуются даже и тогда, когда им противоречат Она все. Она сама себя и награждает, и наказывает, и радует, и мучит Она, не ведает прошедшего и будущего; настоящее ее — вечность Она ввела меня в жизнь, она и уведет. Я доверяю ей, Я ничего не сказал о ней. Она уже сказала, что истинно и что ложно. Всё ее вина и ее заслуга».

13

В старости сам Гёте, оглядываясь на этот этап своего развития, говорил, что здесь не выражено его итоговое мировоззрение и что сам он впоследствии поднялся на более высокую ступень. Но и на этом этапе ему открылся вечный мировой закон, объемлющий собою не только природу, но и человеческую душу. У него возникло ясное ощущение, что все существа связаны воедино вечной, железной необходимостью. Он научился рассматривать человека в тесной связи с необходимостью. Этот умственный настрой нашел отражение в оде «Божественное» (1782):

Прав будь, человек,
Милостив и добр:
Тем лишь одним
Отличаем он
От всех существ,
Нам известных.
По вечным, железным,
Великим законам,
Всебытия мы
Должны невольно
Круги совершать".

14

Те же мысли находим в монологе Фауста, в сцене «Лес и пещера», написанной приблизительно в 1787 г.:

Могучий дух, ты все мне, все доставил,
О чем просил я.
Не напрасно мне
Свой лик явил ты в пламенном сияньи.
Ты дал мне в царство чудную природу,
Познать ее, вкусить мне силы дал;
Я в ней не гость, с холодным изумленьем
Дивящийся ее великолепью, —
Нет, мне дано в ее святую грудь,
Как в сердце друга, бросить взгляд глубокий.
Ты показал мне ряд созданий жизни,
Ты научил меня собратий видеть
В волнах, и в воздухе, и в тихой роще.
Когда в лесу бушует ураган,
И богатырь-сосна, ломаясь с треском,
В прах повергает ближние деревья
И холм ее паденью глухо вторит,—
В уединенье ты меня ведешь,
И сам себя тогда я созерцаю
И вижу тайны духа моего".

15

Эти «чудеса груди» открывают перед Гёте перспективу его собственной души. Эта перспектива выпадает из внешнего мира, она открывается лишь тому, кто совершает нисхождение внутрь своей души, постигая — по мере погружения в глубинные области сознания — все более возвышенные тайны. Благодаря этому мир чувств и представлений обретает новое содержание. Он становится «символом» вечного. Человек начинает видеть свой долг в том, чтобы углубить связь между внешним миром и собственной душой. Он осознает, что голоса, зазвучавшие в нем, призваны разрешить, в частности, все загадки внешнего мира. «Лишь здесь достижимо, что вне достижения». Высшая данность жизни, разделение на мужское и женское начала, становится ключом к загадке человека. Процесс познания превращается в жизненный процесс, в процесс оплодотворения. Душа в своей глубине — женщина и, будучи оплодотворена мировым духом, приносит плод — высшее  жизненное содержание. Женщина становится «символом» этой душевной глубины. Мы сможем подняться к тайнам бытия, лишь дав увлечь себя «вечно женственному». Высшее бытие начнется тогда, когда мы сможем пережить развитие мудрости как процесс духовного оплодотворения.

16

Глубочайшие мистики всех времен имели схожий опыт. Высшее знание, считали они, рождается из духовного оплодотворения; так, египтяне считают Гора, внутреннего, душевного человека, родившимся от духовного взора, которым восставший из мертвых Осирис озарил Исиду. Вторая часть гётевского «Фауста» выражает именно такое понимание.

17