***

С различных сторон мыслительная жизнь XIX столетия сливается в мировоззрение недостоверности и безутешности. Рихард Вале со всей определенностью выносит мышлению приговор, что оно якобы бессильно содействовать разрешению высших «экзальтированных вопросов». Э. фон Гартман усматривает во всей культурной деятельности только обходной маневр, чтобы, наконец, достигнуть полного как последней цели освобождение от бытия. Против подобных идейных ориентаций можно использовать прекрасные слова одного немецкого исследователя языка Вильгельма Вакернагеля из его книги «О преподавании родного языка» (1843). Он полагает, что сомнение не может лечь в основу мировоззрения, - оно скорее представляет собой «оскорбление» личности, намеревающейся что-нибудь познать, и равным образом «оскорблением» вещей, подлежащих познанию. «Познание начинается с доверия».

9

Новая эпоха питала такое доверие к идеям, покоящимся на методах естественнонаучного исследования, но – не к познанию, добывающему силу истины из самосознающего «я». Импульсы, лежащие в глубинах развития духовной жизни требуют этой силы истины. Исследующая человеческая душа инстинктивно чувствует, что она может удовлетвориться лишь только этой силой. И философское исследование борется за обладание этой силой. Но оно не может найти ее в том, что может извлечь из себя в смысле мировоззрения. Достижения мыслительной жизни остаются позади того, что требует душа. Естественнонаучные представления обретают свою достоверность благодаря наблюдению внешнего мира. Внутри души отсутствует сила, обладающая той же достоверностью. Истины о духовном мире, о судьбе души и ее взаимосвязи с миром должны постигаться так же, как естественнонаучные представления. Мыслитель, многое почерпнувший из философской культуры прошлого и хорошо освоивший метод естественнонаучного исследования, Франц Брентано требовал, чтобы философия пользовалась методологией естествознания. Он полагал, что, например, наука о душе, (психология) вследствие этого подражания естественнонаучным методам ни в коей мере не утратит способности ответить на важнейшие вопросы душевной жизни. «Относительно надежд Платона и Аристотеля обеспечить гарантию на продолжения жизни для нашей лучшей части после разложения тела, ни законы ассоциации представлений и мнений, ни законы зарождения и развития, удовольствия, любви и всего остального истинной компенсацией стать не могут… И если действительно» новый естественнонаучный образ мыслей «исключает рассмотрение вопроса о бессмертии, то для психологии этот вопрос имеет чрезвычайно важное значение». Так говорит Брентано в своей «Психологии с эмпирической точки зрения» (1874) стр.20. Весьма значительным свидетельством ничтожности движущих возможностей экспериментальной психологии (исследований о душе), которые хотят всего лишь подражать естественной науке является то, что такой серьезный искатель истины, как Франц Брентано, после первого тома своей «Психологии», в которой речь идет «о чем угодно кроме действительного разрешения» важнейших вопросов душевной жизни, до сих пор не продвинулся дальше, чтобы действительно приступить к самым высшим вопросам . Мыслителям недостает энергии, которая соответствовала бы требованиям новой жизни. Греческая мысль так овладевала образом природы и образом душевной жизни, что они сливались в общую картину. В последующее время в глубинах душевной жизни мыслительная жизнь развертывалась самостоятельно и в отрыве от природы; новое естествознание составляло картину природы. Тем самым возникала необходимость найти, - в самосознающем «я», - такой образ душевной жизни, который был бы достаточно сильным, чтобы выстоять в общей картине вместе с образом природы. Для этого необходимо в самой душе найти точку опоры для достоверности, которая была бы столь же надежна, как и результаты естественнонаучного исследования. Спиноза хотел обрести эту достоверность благодаря тому, что он комбинировал свою картину мира на математический манер; Кант придавал цену познанию мира, поставленного на себе, миру в себе, и пытался найти идею, которая, благодаря присущему ей моральной силе гарантирует если и не знание, то все же твердую веру. У исследующих философов заметно стремление к погружению душевной жизни в общую взаимосвязь мирового бытия. И все-таки у них недостает энергии, чтобы представления о душевной жизни формировать таким образом, чтобы открывалась перспектива разрешения загадок души. Между тем они испытывали неуверенность по отношению ко всему тому, что человек может пережить в своей душе. Естественная наука в смысле Геккеля прослеживает только воспринимаемые природные процессы, более высокую ступень которых она усматривает в душевной жизни. Другие мыслители находили, что во всем том, что таким образом воспринимает душа, разыгрываются последствия неведомых и непознаваемых внечеловеческих процессов. Для этих мыслителей мир становится «иллюзией», обусловленной, правда, природной необходимостью самой человеческой организации. «Пока не изобретен трюк смотреть из-за угла, то есть представлять без представления, пусть все останется в смысле гордого кантовского самоограничения: в существующем можно познать только его «чтобы» (Daß), но не «что» (Was)». Так говорил философ второй половины XIX в. Роберт Циммерман. И с таким мировоззрением человеческая душа, ничего не ведающая о своей сущности, о своем «что», отправляется в дальние странствия по океану представлений, не будучи в силах осознать свою способность найти в этих водах представлений что-нибудь такое, что позволит ей проникнуть в сущность бытия. Гегель полагал, что в самом мышлении имеется внутренняя жизненная сила, которая вводит человеческое «я» в бытие. В последующую эпоху «чистое мышление» превратилось в некий эфемерный образ-представление, не заключающее в себе ничего от сущности настоящего бытия. – Где высказывается мнение о заложенном в мышлении рычаге поисков истины, там явственно слышится неуверенность во всех размышлениях. Так, Гедеон Шицкер говорит: «То, что мышление правильно в себе самом, - мы не можем достоверно констатировать ни эмпирическим, ни логическим способом…» («Мировоззрение Лесинга»1883,стр.5)

10