Антон Гюнтер, «венский философ» и находящийся под его влиянием Мартин Дойтингер в своих мировоззренческих мыслях целиком остаются в рамках католического теологического образа мыслей. Первый пытается освободить человека от естественного миропорядка, разделяя человека на две части: на существо природное, которое подобно низшим вещам подчинено необходимой закономерности, и на существо духовное, которое является самостоятельной частью высшего духовного мира и ведёт своё бытие как «пребывающее существо» у Гербарта. Он надеялся преодолеть гегельянство, и создать христианское мировоззрение, рассматривая дух всего лишь как высшую ступень природного бытия. Сама Церковь не придерживалась этого воззрения, так как в Риме труды Гюнтера были внесены в индекс, список запрещённых книг. Хойтингер активно боролся против гегелевского чистого мышления, которое, по его мнению, не должно было поглощать исполненного жизнью бытия. Живую волю он оценивает выше, чем чистую мысль. Первая, как активно действенная, может производить нечто; вторая бессильна и абстрактна. Трандорф тоже берёт за исходное эту живую волю. Не из теневого царства идей может быть объяснён мир, нет, но исполненная сил воля должна овладеть этой идеей, чтобы создать действительное бытие. Не в мысленном понимании мира раскрывается человеку глубочайшее содержание этого мира, но в пробуждении чувства, в любви, благодаря которой отдельный человек отдаётся общему, отдаётся воле, правящей во Вселенной. Становится совершенно очевидно: все эти мыслители прилагают усилия, чтобы преодолеть мышление и его предмет - чистую идею. Они не желают рассматривать это мышление как высшее духовное проявление человека. Трандорф, для того, чтобы постичь Первосущество мира хочет не познавать его, а любить. Оно должно стать объектом чувства, а не разума. Эти философы считают, что ясное, чистое мышление разрушает тёплую, религиозную отдачу первосилам бытия.

15

Это последнее представление основано на неправильном понимании мыслительного мира Гегеля. Такое непонимание особенным образом выступило в тех воззрениях, которые после смерти Гегеля оценивали его отношение к религии. Неясность, господствующая по поводу этого отношения, расколола приверженцев Гегеля надвое: на первую партию, которая видела в его мировоззрении прочную опору христианского откровения и вторую, которая использовала его учение для того, чтобы разрушить христианские воззрения, заменив их свободомыслящими радикальными взглядами.

16

Однако ни та, ни другая партии не стали бы взывать к Гегелю, если бы правильно понимали его. Ибо в мировоззрении Гегеля нет ничего, что могло бы послужить как опорой религии, так и причиной, ведущей к её разрушению. Сколь мало желал Гегель сотворить из чистой мысли какое-либо явление природы, столь же мало хотел он сделать нечто подобное в отношении религии. Подобно тому, как из процессов природы он хотел извлечь чистую мысль, желая тем самым, понять эти процессы, так же и в отношении религии он, несомненно, преследовал эту же цель – вскрыть, вывести на поверхность её мыслительное содержание. Поскольку он рассматривал всё в мире как разумное, так как оно действительно, это имело место и по отношению к религии. Она должна существовать, будучи создана посредством совершенно иных душевных сил, нежели те, что находятся в распоряжении мыслителя, когда последний подступает к ней, чтобы её понять. Ошибкой И.Х.Фихте, Хр.Г.Вейсе, Дойтингера и других было то, что они боролись с Гегелем, поскольку он от сферы чистого мышления не продвинулся к религиозному пониманию личного Божества. Но Гегель и не ставил перед собой такую задачу. Он считал её предметом религиозного сознания. И.Х.Фихте, Вейсе, Краузе, Дойтингер и другие хотели из мировоззрения создать религию. Такую задачу Гегель посчитал бы таким же абсурдом, как если бы кто-то, исходя из идеи света, захотел осветить мир, или из мыслей о магнетизме создать магнит. Правда, по его мнению, весь мир природы и духа, также и религия происходят из идеи. Поэтому человеческий дух может вновь обрести эту идею в религии. Но как магнит был создан из мысли о магнетизме до возникновения человеческого духа, и этому последнему задним числом предстояло всего лишь понять это возникновение, так и религия возникла из мысли еще перед тем, как эта мысль засияла в человеческой душе в качестве составной части мировоззрения. Если бы Гегелю удалось дожить до религиозной критики своих учеников, он был бы вынужден сказать: Если вы хотите оставаться мыслителями, а не мессиями, руки прочь от основ религии, от всякого создания религиозных представлений. Мировоззрение Гегеля, если оно понято правильно, не может вернуться обратно к религиозному сознанию. Кто размышляет об искусстве, находится к нему в том же отношение, как и тот, кто размышляет о религии, желая обосновать её сущность.

17