В две духовных инстанции обращает взор в конце восемнадцатого века тот, кто ищет ясности в великих вопросах, касающихся мировоззрений и жизненных принципов: он обращается к Канту и Гёте. Одним из тех, кто наиболее мощно вел борьбу за эту ясность, является Иоганн Готтлиб Фихте. Когда он познакомился с «Критикой практического разума» Канта, он написал: «Я живу в новом мире…Вещи, о которых я думал, что они никогда не могут быть мне доказаны, например понятие абсолютной свободы, долга и так далее доказаны мне, и я испытываю от этого только радость. Непостижимо, какое уважение к человечеству, какую силу дает нам эта система!...Каким благом является она для эпохи, в которой мораль разрушена до основания, а понятие долга вычеркнуто из всех словарей». Когда в своей книге «Основы наукоучения» он, базируясь на теории Канта, построил свою собственную теорию, он послал книгу к Гёте со словами: «Я считаю, и всегда буду считать Вас представителем чистейшей духовности чувства на достигнутой в современности ступени гуманности. К Вам по праву обращается философия. Ваше чувство является для неё пробным камнем». Сходную позицию по отношению к обоим мыслителям занимал Шиллер. 28 октября 1794г. он писал о Канте: «Меня совсем не пугает мысль о том, что закон перемен, который не щадит ни человеческих, ни божественных творений, как и всякую другую разрушит форму этой (кантовой) философии; но основа её не должна страшиться этой судьбы, ибо пока существует человеческий род и разум, её будут признавать и действовать сообразно с ней». Воззрения Гёте Шиллер описывает в письме к нему от 23 августа 1794г.: «Уже давно, хотя и издали, наблюдая проявления Вашего духа и тот путь, который Вы себе наметили, я все снова и снова испытываю восхищение. Вы ищите необходимого в природе, но ищете его на самом трудном пути, остерегаться которого будет более слабый. Вы берете всю природу в целом, чтобы пролить свет на частное; во всеобщности форм ее проявлений Вы ищите основание для объяснения индивидуума…Если бы Вы родились греком, или, хотя бы итальянцем, если бы уже с колыбели Вас окружала изысканная природа и идеализированное искусство, Ваш путь был бы бесконечно короче, может быть он стал бы даже совсем излишним. При первом взгляде на вещи Вы восприняли бы форму необходимого, и с первыми опытами у Вас развился бы изрядный стиль. Но так как Вы родились немцем, так как Ваш греческий дух был заброшен в эту северную часть сотворённого мира, Вам не осталось иного выбора, как или самому стать северным художником, или с помощью силы мысли заменить Вашему воображению то, в чём отказала ему действительность, и так как бы изнутри и рациональным путем родить Грецию».

1

Канта и Гёте с современной точки зрения можно было бы рассматривать как таких мыслителей, в которых в ответственный момент своего развития раскрывается мировоззренческая эволюция нового времени; это происходит благодаря тому, что эти индивидуальности с особой интенсивностью ощущали загадочные вопросы бытия, которые до той поры подготавливались в подосновах душевной жизни.

2

Чтобы наглядно показать, какое влияние оказывал Кант на свою эпоху, приведём еще высказывания двух человек, стоящих на вершине образованности своего времени. Жан Поль в 1788 году пишет своему другу: «Неба ради, купите себе две книги Канта: «Основы метафизики нравов» и «Критику чистого разума». Кант не просто свет мира - это целая сияющая солнечная система сразу». Вильгельм фон Гумбольдт говорит: «Кант, возможно, предпринял и осуществил величайший из трудов, которым когда-либо философствующий разум был обязан отдельному человеку…Если хотят оценить и ту славу, которую Кант принес своему народу и ту пользу, которую он принес спекулятивному мышлению, несомненным и очевидным остается троякое: разрушенное им никогда не восстанет снова, основанное им никогда не погибнет, и, что самое важное - он произвёл реформу, подобной которой общая история человеческого мышления не знает».

3

Отсюда видно, что дело Канта современники считали потрясающим событием мировоззренческой эволюции. Однако сам он считал свое дело настолько важным для этой эволюции, что приравнивал его значение к значению для естествознания открытого Коперником закона движений планет.

4

Некоторые явления мировоззренческой эволюции предшествующих эпох продолжают действовать и дальше в мышлении Канта, превращаясь в нём в загадочные вопросы, определяющие характер его мировоззрения. Кто ощущает в наиболее значительных мировоззренческих трудах Канта их характерные особенности, тот заметит, что одной из них является та ценность, которую Кант придает математическому типу мышления. То, что познано таким же образом, как познает математическое мышление, несёт в себе достоверность своей истины - это ощущает Кант. То, что человек владеет математикой, доказывает, что он может овладеть истиной. Можно сомневаться во всём: но истины математики не подлежат сомнению.

5

В этой оценке математики выступает в душе Канта тот образ мыслей мировоззренческой эволюции нового времени, который носит отпечаток круга представлений Спинозы. Спиноза хотел строить последовательность своих мыслей так, чтобы они подобно объектам математики развивались строго одна из другой. Одно, и только одно помысленное математически дает прочную основу, на которой - в смысле Спинозы - уверенно познает себя человеческое «я» чувствующее себя в духе нового времени. Также думал еще Декарт, от которого Спиноза ощутил немало побуждений. Декарт должен был добыть мировоззренческую опору из сомнения. Декарт не мог видеть такой опоры в одном только зарождении мысли в душе. Для человека нового времени уже было невозможно поставить себя по отношению к мыслительному миру так, как это было у греков. Требовалось обрести в самосознающей душе нечто такое, на что могла бы опереться мысль. Таковым для Декарта и затем для Спинозы явилось выполнение следующего условия: душа должна относиться к мысли так же, как относится эта душа к математическим представлениям. Во всем том, что было дано Декарту из сомнения как «Я мыслю, следовательно я существую», в том, что было связано с последним он чувствовал себе уверенно, ибо ему казалось, что он обладает той ясностью, которая присуща математике. Тот же образ мыслей привел Спинозу к формированию такой картины мира, в которой всё, подобно математическим законам, действует со строгой необходимостью. Божественная субстанция, изливающаяся во всех существ мира в соответствие с математической закономерностью, придаёт ценность человеческому «я» только в том случае, если оно полностью теряет себя в этой божественной субстанции, если оно позволяет своему самосознанию перейти в мировое сознание. Этот математический образ мыслей, возникший из страстной тоски «я» по надёжности, по уверенности, в которой оно нуждалось, привело это «я» к такой картине мира, в которой оно из-за этого стремления к надёжности потеряло самоё себя, потеряло свое самостоятельное пребывание в основе мира, потеряло свою свободу и надежду на самостоятельное вечное бытие.

6