Бенедикт Спиноза (1632-1677гг.) спрашивает себя: как следует мыслить то, из чего можно исходить при создании правдивой картины мира? В основе этого исходного пункта лежит ощущение: хотя в моей душе бесчисленное множество мыслей заявляет о себе как об истинных, я предпочту – в качестве краеугольного камня для мировоззрения - только ту, чьи свойства я сначала должен определить. Спиноза находит, что брать за исходную можно только ту мысль, которая для своего бытия не нуждается ни в чем ином. Этому бытию он присваивает наименование субстанции. Он находит, что может существовать только одна единственная субстанция, и это должен быть Бог. Взглянув на то, как Спиноза приходит к этому началу своего философствования, можно обнаружить, что он строит свой путь по образцу математики. Как математик исходит из общих истин (аксиом), которые в свободном творчестве создает себе человеческое «я», так и Спиноза требует, чтобы мировоззрение исходило из таких свободно созданных представлений. - Единая субстанция такова, как её должно мыслить «я». Будучи так помыслена, она не терпит никого, что, существуя вне её, было бы равно ей. Ибо в этом случае она не была бы всем; для её бытия она нуждалась бы в чем-то ином. Следовательно, всё иное существует лишь в субстанции (an der Substanz) в качестве какого-либо её атрибута, как говорит Спиноза. Два таких атрибута могут быть познаны человеком; на один он смотрит, обозревая внешний мир; другой - если он обращается внутрь. Первый есть протяженность, второй - мышление. Человек несет в своем существе оба атрибута; в своей телесности - протяженность, в своей душе - мышление. Однако он с обоими является одним существом в единой субстанции. Если он мыслит, мыслит божественная субстанция, если он действует, действует божественная субстанция. Спиноза приобретает бытие для человеческого «я», тем, что он это «я» привязывает ко всеобщей, всеобъемлющей божественной субстанции. О безусловной свободе человека тут не может быть и речи. Ибо человек столь же мало самостоятелен в том, каким образом он думает и действует, как и камень, который движется; во всем – единая субстанция. Об условной свободе в случае человека можно говорить лишь тогда, если он не считает себя самостоятельным отдельным существом, но если он познал себя единым с той единой субстанцией. В своем последовательном построении мировоззрение Спинозы приводит в личности к сознанию: я думаю о себе правильно, если в дальнейшем принимаю во вниманье не себя, но в своем переживании сознаю себя единым с божественной Всеобщностью (All). Это сознание - по Спинозе - заполняет тогда всю человеческую личность стремлением к правым, то есть исполненным божественного поступкам. Это, как нечто само собой разумеющееся, дается тем, в ком правильное мировоззрение стало полной истиной. Вот почему Спиноза называет свой труд, в котором он изложил свое мировоззрение «Этикой». Для него этика, то есть нравственный поступок есть в высшем смысле результат истинного знания о пребывании человека в единой субстанции. Хотелось бы сказать, что личная жизнь Спинозы, человека, которого сначала преследовали фанатики, а затем, после того как он добровольно отдал своё имущество, в нищете, будучи ремесленником искал средства к жизни, было редчайшей формой внешнего выражения его философской души, которая сознавала своё «я» в божественной Всеобщности (All), и ощущала все свои душевные переживания, да и все переживания вообще пронизанными светом этого сознания.

14

Мировоззренческую картину Спиноза выстраивает из мыслей. Эти мысли должны быть такими, чтобы их правомерность строить эту картину вытекала из самосознания. Поэтому их должна порождать совесть. Из того, что может быть помыслено самосознанием подобно тому, как мыслит оно самодостаточные математические идеи, может быть построена картина мира, которая является выражением того, что существует в истине за мировыми явлениями.

15

Готфрид Вильгельм фон Лейбниц (1646-1716гг.) ищет оправдания «я»-сознания в бытии мира, но в совершенно ином смысле, нежели Спиноза. Его исходный пункт такой же, как у Джордано Бруно, поскольку он мыслит душу или «я» в качестве монады. Лейбниц находит в душе самосознание, которое является знанием души о себе самой, следовательно, откровением «я». В душе не может быть ничего иного, что мыслит и чувствует, лишь только она сама. Ибо как могла бы душа узнать о себе, если бы познающий был кем-то другим? Однако она может быть только единым, простым, а не составным существом. Ведь части в ней могли и должны были бы знать друг о друге; но душа знает только как единая о себе как об единой. Таким образом, душа является простым, замкнутым в себе и себя представляющим существом, некой монадой. Однако в эту монаду не может войти ничего, находящегося вне её. Ибо проявлять в ней деятельность может только она сама. Все её переживания, представления, ощущения ит.п. являются результатом её собственной деятельности. Иную деятельность в ней она могла бы воспринять лишь посредством своей обороны от этой деятельности, то есть, она стала бы воспринимать саму себе в своей обороне. Итак, в эту монаду не может придти ничего извне. Лейбниц выражал это так, он говорил: у монады нет окон. Все действительные существа являются в смысле Лейбница монадами. Поистине нет ничего, кроме монад. Однако разные монады обладают внутренней жизнью различной интенсивности. Есть монады, чья внутренняя жизнь совершенно приглушена, они как спящие, как сновидцы, затем идут бодрствующие человеческие монады, поднимаясь до божественной первичной монады, чья внутренняя жизнь в самой высшей степени интенсивна. Если человек, наблюдая посредством органов чувств, не видит монад, то это происходит оттого, что он смотрит на монады примерно как на туман, который на самом деле не туман, а комариный рой. То, что видят органы чувств человека, существует подобно туманной картине, которая создается находящимися друг подле друга монадами.

16

Таким образом, для Лейбница мир поистине является суммой монад, которые совершенно не действуют друг на друга, а являются живущими независимо друг от друга самосознающими существами «я». Если же отдельная монада, всё-таки несет в своей внутренней жизни отражение всеобщей мировой жизни, то происходит это не оттого, что отдельные монады взаимодействуют друг с другом, но оттого, что в данном случае одна монада внутренне переживает в себе то, что другая монада переживает независимо от неё. Внутренняя жизнь монад согласуется, подобно тому, как часы показывают одно и то же время, несмотря на то, что они не воздействуют друг на друга. Как совпадают показания часов, поскольку эти часы были первоначально согласованы друг с другом, так и монады настроены согласно друг другу благодаря исходящей от божественной Первомонады и предопределённой ею гармонии.

17

Такова картина мира, к которой приходит Лейбниц, поскольку он должен строить её так, чтобы в этой картине могла утвердить себя в качестве действительности самосознающая душевная жизнь, «я». Эта картина мира целиком и полностью построена из самого «я». Это, по мнению Лейбница, и не может быть иначе. В Лейбнице мировоззренческое стремление ведет к такой точке, где при поиске истины, никакие проявления внешнего мира за истину не признаются.

18

В смысле Лейбница чувственная жизнь человека способствует тому, что душевная монада вступает в связь с другими монадами, имеющими более смутное, грезящее, сонное самосознание. Тело является суммой таких монад; с ним связана одна бодрствующая душевная монада. Во время смерти эта центральная монада отделяется от других и продолжает свое бытие дальше.

19