14 апреля 1917 г., Берлин.

 Мои милые друзья!

В связи с новейшей духовной наукой мною часто упоминалось имя Германа Гримма. За исходную точку сегодняшнего размышления я возьму одно из замечаний Германа Гримма, замечаний как бы инстинктивных, высказанных им по поводу потребностей современной духовной науки. В замечаниях этих как бы таилось инстинктивно ощущаемое предчувствие, но для превращения его в познание не хватало сил.

1

Я приведу одно из многих таких замечаний, инстинктивно высказывающихся им в этом направлении. В приводимом замечании Гримма, относительно всего современного исторического метода, сквозит как бы некая оппозиция, которую он всегда питал к нему. Он совершенно правильно ощущал, что этот исторический метод бессознательно, и, следовательно, тоже инстинктивно, исключает из рассмотрения процессов человеческой истории событие, связанное с Христом. При рассмотрении истории нисколько не принимается во внимание решающий для всего человеческого развития факт явления Христа. Герман Гримм стремится, наоборот, к такому историческому методу, который принял бы Христа, как самый существенный фактор всего развития человеческого общества, и показал бы, какой великий импульс влился в историю человечества благодаря Мистерии Голгофы. Герман Гримм, благодаря своему тесному соприкосновению с мировоззрением Гете, инстинктивно предчувствовал это, но не мог продумать до конца, вследствие недостаточного прозрения в духовные миры.

2

Если сказать, что исторический метод считает как бы своей задачей выключить явление Христа Иисуса из исторического рассмотрения, то это покажется парадоксом. И все-таки это правда. Это действительно глубоко укоренилось в современном миросозерцании; множество людей прилагают всяческие усилия, чтобы в вопросы, связанные с миросозерцанием, отнюдь не вливалось это событие, связанное с Христом Иисусом, во всем его глубоком истинном значении для исторического течения человеческого развития. И благодаря этому инстинктивному, столь сильно укоренившемуся в человеческих душах импульсу, столетия, предшествовавшие и последовавшие за Мистерией Голгофы, покрыты как бы густым мраком в человеческом сознании. Не только не пытаются рассматривать Мистерию Голгофы как исторический факт — это еще понятно из всего того, что мы приводили в ходе наших духовно-научных исследований, — но стараются еще и все происходившее до и после нее окутать такими представлениями, что при исследовании этих столетий проходит как бы незаметным то, что случилось в течение этих столетий в эпоху Мистерии Голгофы. Прилагаются всевозможные усилия представить историю этих столетий так, чтобы из событий этой эпохи не стало ясно, какая сила таилась в Мистерии Голгофы.

3

Вспомните, мои милые друзья, как зависит от веры во всякие авторитеты наше «столь независимое от авторитетов» время, и вы постигнете, как основательно удалось удалить из сознания все, что связано с событием, происходящим в те столетия. И когда появляется ум, подобный Гете, прибегающий, как мы уже приводили в последний раз, к особому исследованию природы, приводящему к миросозерцанию, по которому мораль и природа составляют одно целое, когда появляется подобный ум, то в нем, опять-таки инстинктивно, стараются ослабить, затушевать то, что привело бы, будучи воспринято правильным образом, к духовнонаучному миропониманию во всем его грандиозном, изумительном значении. И тут мы наталкиваемся на нечто примечательное. Как я уже приводил, Гете не удовлетворяла обычная ботаника, он мечтал об одухотворенной ботанике и обрел, благодаря этому, дух, открывающийся в растительном царстве, дух, которого не может достичь современное растительное царство в своем современном виде потому, что оно не в состоянии развить до конца то, к чему оно предрасположено. Гете пытался проникнуть в глубины задатков растения, а также и минерала, глубже, чем это возможно при помощи чувственного наблюдения, которое дает только то, до чего дошло растительное царство.

4

Гете отнесся поэтому весьма неодобрительно к возникшему в это же время воззрению Геллера, воззрению, столь удачно выраженному в словах:

Во внутрь природы не проникал сотворенный дух.
Счастлив тот, кому она показывает лишь внешнюю оболочку.

5

Гете возражает на это изречение:

Вот уже 60 лет слышу я, как повторяют это:
Я бранюсь, но тайком.
В природе нет ни зерна, ни оболочки,
Она все сразу.
Испытай прежде всего,
Кто ты сам — зерно или оболочка.

6

Гете изо всех сил противился воззрению: «во внутрь природы не проникает сотворенный дух». Но почему же? Потому, что он ощущал инстинктивно в своем сознании тот великий духовный фон, который так тщательно старается разрушить и смести XIX столетие. Так популярны стали в XIX столетии слова Шопенгауэра: «Мир есть мое представление». «Без глаз нет ни света, ни цвета». Гете упорно возражает на это: «Без света нет глаза, ибо свет создал глаз для света». Из неопределенных органов создал свет, как бы волшебством, глаз. Если вникнуть в это глубже, то получится нечто совершенно своеобразное.

7

Растительное царство имело предназначение воспроизводить без оплодотворения, а лишь метаморфизируясь, себе подобных. Оплодотворение должно было иметь совершенно иной смысл, чем сейчас. Гете предчувствовал это. Поэтому-то и понравились ему так разъяснения Шельвера по поводу процесса оплодотворения. Он обладал мужеством упоминать о морали, наблюдая растения. Растительное царство живет сейчас в иной среде, чем та, в которой возможна метаморфоза. И произошло это благодаря тому великому событию, люциферическому искушению, вследствие которого человечество низверглось из высшей сферы в низшую. Но то, что являлось бы деятельной силой в растениях, если бы они вполне овладели бы метаморфозой, т.е. способностью создавать новое растение без оплодотворения, эти силы стали духовными, живут духовно в окружающем нас мире и влияют на современные чувственные органы, чувственные органы человека. Под своими словами: «И глаза ваши откроются», — Люцифер подразумевал следующее: «Вы, как люди, будете перенесены в другую сферу». Но именно эта другая сфера и не позволила растительным существам развиться до конца. Но зато здесь открылись человеческие глаза. Свет влиял здесь так, что глаза действительно могли открыться в гетевском смысле. Они отверзлись, но только в одном отношении, в другом же сомкнулись. Люди получили способность обращать свои глаза, свои чувства на внешний чувственный мир, но дух, обитавший в этом чувственном мире, не проникал в них. Глаза закрылись для откровения духа. И таким образом могло возникнуть странное воззрение, особенно буйно пустившее корни в XIX столетии. Воззрение это гласило: «Человек видит только внешний чувственный мир и не может заглянуть за него. Во внутрь природы не проникает сотворенный дух, счастлив тот, кому она показывает внешнюю оболочку». Человек не может, как думают, заглянуть за пределы внешнего мира. Но он может это сделать при помощи повышенного, очищенного сознания. И Гете знал это. «Человек видит только то, что находится в окружающем его мире (чувственном)» ... Вот так гласит это странное, мрачное учение. Оно действует с разрушительной силой в области естествознания, но эта разрушительная сила может быть употреблена на пользу. Но если бы этим учением воспользовались бы в области искусства, если бы художники не боролись с ним, то их художественную фантазию постигла бы смерть. Это воззрение похоже на воззрение, утверждающее, что «Фауст» Гете содержится в книгах, в которых мы видим буквы, но «Фауст» — за этими буквами; во внутрь их не проникал никто, счастлив тот, кому эти буквы показывают лишь оболочку. Про некоторых филологов можно действительно сказать, что они исполнены радости и вполне счастливы тем, что «Фауст» выявляется для них лишь внешними буквами. Буквы эти, несомненно, должны существовать, но для понимания «Фауста», они являются лишь тем, сквозь что смотрят, но на чем не останавливаются, они должны быть, но о них не стоит говорить. Обыкновенно даже и не замечают, как противоречит самым обычным повседневным фактам все то, что вошло, так сказать, в плоть и кровь в наше материалистическое время. Но противоположного воззрения можно достигнуть, лишь проникнувшись словами Гете (см. стихи Гете, стр. 82).

8