Как раз в XIX столетии со всех сторон делались всевозможные попытки понять именно эту идею Аристотеля, столь трудно понимаемого, благодаря его манере выражаться. Недавно умерший Франц Брентано в своем споре с Эдуардом Целлером всю свою жизнь старался собрать все, что могло бы дать ясное представление о том, как мыслил Аристотель об отношении духовной части человеческой души ко всему человеку. Эти идеи Аристотеля перешли в философию Средних веков, вплоть до нового времени, и до сих пор еще преподносятся как учение в известных областях церковной жизни.

12

Франц Брентано, действительно много занимавшийся этими идеями, поскольку они исходят от Аристотеля, уяснил себе следующее: Аристотель являлся умом, действительно возвышавшимся благодаря своему направлению над материализмом и не верившим в материальность духовной части души. Он не верил, что духовная часть души развивается из того, что получает человек через отца и мать. Здесь, по мнению Брентано, у Аристотеля имелись две возможности. Первая: представлять себе происхождение духовной части души как непосредственную совместную деятельность Бога с тем, что происходит от отца и матери. По этому представлению духовная часть души является результатом божественного влияния на человеческий зародыш, и эта духовная часть души не подпадает смерти, но ведет бесконечную жизнь, когда человек преступает врата смерти. «Что бы оставалось делать Аристотелю, если бы он не развил этой идеи?» — спрашивает Брентано. И считает совершенно правильным для Аристотеля принятие этой идеи. Что оставалось бы ему, если бы он не принял этой идеи? Только вторая возможность. Третьей нет. Вторая же возможность состоит в следующем: предположить, что человеческая душа существовала раньше, в духовном, до рождения, до зачатия. Но для Брентано ясно, что — допустить существование души до зачатия — значит допустить возможность повторных земных жизней, а не только одной, — другой возможности нет. Но т.к. Аристотель в свой, более зрелый период, отказался от полигенезиса (повторных человеческих жизней), то ему оставался только креационизм, сотворение человеческой души, совершенно новое сотворение человеческой души с каждым эмбриональным созданием человека, отнюдь не противоречащее существованию души после смерти, но отрицающее существование ее раньше. (Франц Брентано был сначала священником и являлся одним из последних представителей схоластической философии, усвоившей себе хорошие стороны Аристотелевской философии). Он одобрял поэтому Аристотеля за его отказ от учения о повторных человеческих жизнях и за признание лишь креационизма с существованием души после смерти.

13

Это воззрение, мои милые друзья, является центральным нервом, несмотря на все ее вариации, всей христианской философии, поскольку эта философия отвергает повторные земные жизни. И страшно, даже как-то заманчиво страшно видеть, как такой выдающийся мыслитель, как Франц Брентано, отказавшийся от духовного звания, как он старается уяснить себе этот креационизм души, не находя никакой возможности перекинуть мост к учению о повторных земных жизнях. Почему это? Потому что, несмотря на всю глубокую ученость, на энергичную проницательность жизни этого мыслителя, для него было закрыто понятие о духе и отделимости его от души. К понятию о духе нельзя прийти без понятия о повторных земных жизнях. Это последнее тотчас теряется, как только теряется понятие о духе.

14

В сущности говоря, понятие о духе было поколеблено уже во времена Аристотеля. Это заметно уже в решающих местах аристотелевских сочинений, как только он начинает говорить о существовании ранее души, как он становится всегда туманным. Все это связано с чрезвычайно важным и глубоким, с реальным развитием человечества. Это связано с тем, что человечество за несколько столетий до Мистерии Голгофы вступило в такую стадию развития, в которую, когда говорилось о духе, словно туман обволакивал человеческую душу. Это не было так сильно, как теперь, когда говорят о духе, но разрушительный процесс мышления о духе уже начинался тогда.

15

А это, мои милые друзья, связано с тем, что человечество с течением времени проходило известное развитие и душа с течением времени стала иная, чем она была в древнейшие времена человеческого развития. Тогда еще существовал, благодаря атавистическому ясновидению, непосредственный духовный опыт. В духе нельзя было усомниться, как нельзя усомниться во внешнем чувственном мире. Люди должны были более или менее проникнуться понятием духа. И что путь к духу человеческой души возможен — в этом не сомневался никто в те древние времена человеческого развития, как не сомневались и в том, что во время земной жизни, между рождением и смертью, дух живет в душе людей, так что, благодаря этому духовному содержанию, человеческая душа причастна божественной жизни. Это было вне сомнения. И это, основанное на непосредственном сознании духа убеждение нашло свое выражение в мистериях, в их заветах. И странно, что уже один из древнейших греческих философов — Гераклит — говорил о мистериях так, что видно, что он сознает огромное значение мистерий для человечества еще более древнего времени, и в то же время видит, что они в его время уже несколько опустились со своей высоты.

16