И представьте себе, что какой-нибудь художник отдался бы воздействию символа Мистерии Голгофы и во всеоружии современного искусства живописи попытался в живописной форме дать ответ на вопрос: "Что предстанет предо мной, если, исходя из символа лежащего во Гробе Христа Иисуса и вместе с тем из того, что я получил благодаря этому, я погружусь взглядом внутрь себя? что представится мне? Предо мной предстанет в своем юпитеровом, в своем будущем великолепии Христос, сковывающий Аримана в подземной области узами света, так что тот не сможет достать человека, и преодолевающий Люцифера, чтобы он не смог увлечь человеческую душу на свою стезю". Это соответствует тому, что может усвоить душа человека посредством духовной науки.

25

Все то, что может явиться душе человека в таком виде, для людей, живших прежде нас, то есть для нас самих в прежних инкарнациях, облекалось в образ "Страшного суда", написанного Микеланджело на стене Сикстинской капеллы. То было лишь пророческое прозрение; настоящий же образ [этого будущего] — тот, который я только что описал. То, что может быть узрено благодаря мистерии Страстной Пятницы, люди, направляемые лишь христианским чувством, но еще не духовной наукой, видели в форме, в какой был написан "Страшный суд". Но мы живем в переходное время, и в большинстве случаев продвинутые души — если они еще не восприняли духовную науку — могут сознавать, что человек живет в настоящем в переходное время, в такое время, о котором надо сказать: сыны человеческие утратили понимание того, каким образом раньше видели Страшный суд как последствие пасхальной мистерии или, лучше, мистерии Страстной Пятницы; однако должно возникнуть новое понимание, такое понимание, которое, как это было описано сегодня, приобретается духовной наукой. С его помощью также и мы празднуем на этот раз здесь Положение во Гроб Христа Иисуса.

26

Я часто говорил здесь, в этом помещении, о различных вещах, которые так превосходно видел Герман Гримм. Он подробно говорил в своей "Жизни Микеланджело" и о "Страшном суде" Микеланджело в Сикстинской капелле. И так как он был личностью, не похожей на дюжинных ученых, которые все описывают (говорю в кавычках) "объективно", но после основательных исследований всей душой, всем ощущением и чувством оставался при их результатах, то по окончании своего прекрасного разбора "Страшного суда" в "Жизни Микеланджело" Герман Гримм добавил к своему рассмотрению "Страшного суда" следующие слова: "Трудно, если не невозможно, говорить о таких вещах". Он имел в виду то, что представляет для самого существа человеческой души "Страшный суд". Говорить об этом еще не было трудно во времена Микеланджело и прежде всего в живописи, ибо Микеланджело говорил об этом на языке живописи. А те, кто в те времена были посвящены в мистерии религии, могли и говорить об этих вещах. Трудно стало это лишь с дальнейшим течением времени.

27

"Трудно, если не невозможно, говорить о таких вещах. Наше чувство в отношении них живет на такой глубине, что ее не удается наполнить ясным светом. Правда, мы пока еще не решаемся признать за тени те телесные образы, которые в качестве священного наследия переданы нам...".

28

"Итак,— говорит он,— в наше время мы пока еще не решаемся сказать, что то, что Микеланджело мыслил реально связанным с жизнью человеческой души и что он писал на стене,— это голая фантазия". Более глубокие умы, каким был Герман Гримм, пока еще не решаются [сказать это]. Другие, устроенные скорее по типу Людвига Фейербаха или Давида Фридриха Штрауса, решаются сказать, что это фантазерство, или, желая выразиться лучше, современнее, говорят, что это фантазия, — но, говоря о творениях Микеланджело, подразумевают фантазерство. Другие же, более глубокие умы, на это не решаются.

29

"Правда, мы пока еще не решаемся признать за тени те телесные образы, которые в качестве священного наследия переданы нам, но, как мне видится ход духовного развития, эти представления будут все более блекнуть и их место займет что-то другое, считающееся символом вечного бытия".

30

Герман Гримм сознает, что другое займет это место, но тщетно ищет это другое в окружающей культуре. И трагически, я бы сказал, звучат следующие слова: "Ибо без символов, будь то зримые образы или идеи, мы не найдем покоя, как бы ни было ясно нам, что все символическое всего лишь иносказание, образ — пустой для того, кто сам не вкладывает в него содержания собственной души. Но "Страшный суд" на стене Сикстинской капеллы для нас является уже не иносказанием, а памятником фантастической душевной жизни минувшей эпохи и чужого народа, чьи мысли не являются больше нашими мыслями". Это — признание, откровенно сделанное самой себе человеческой душой, как и должен был сделать ум, который не может просто остановиться на том, что теперь мы можем жить в любом будущем, хоть и потеряли то, что вставало перед человеческой душой ранее, когда она переживала мистерию Страстной Пятницы. Это слова человека, который чувствует, что старое миновало, и который смотрит на настоящее и словно тщетно высматривает вокруг что-либо, что может занять место старого. Такой человек проходит через врата смерти в наше время с мыслями: "Где, где, о душа, человеческая душа, ты, которая при созерцании лежащего во Гробе Распятого когда-то углублялась в самые святые тайны развития мира, где, о человеческая душа, найдешь ты то, что по отношению к этой тайне должно стать твоими новыми мыслями и чувствами? Где, о человеческая душа, найдешь ты то, что снова наполнит тебя, когда ты будешь смотреть на лежащего во Гробе Распятого, будешь созерцать мистерию Страстной Пятницы? Где, о человеческая душа, найдешь ты это?". С этими мыслями проходит через врата смерти такой человек.

31

Вы поймете теперь, что это значит, если я несколько дней назад здесь, в этом помещении, решился сказать, что были души, которые прошли через врата смерти и которые получили новое чувство того, что такое в действительности человек, когда в их сообщество вступил наш друг Христиан Моргенштерн с просветленным духовной наукой, одухотворенным сознанием, с ясным сознанием всего того, что было утрачено этими душами. Проникнутый сознанием нового возвещения Христа он пронес через врата смерти в духовные миры новые мысли о Христовом развитии и его связи с развитием человечества. Души, томившиеся по этим мыслям, так как через свои врата смерти они смогли пронести только то, что вставало перед душой как бессмыслица или поблекнувшие образные представления прошлых времен, эти души нашли в нашем друге сотоварища, просвещавшего их.

32

Так уже обстоит дело после смерти, хоть поверхностные люди и думают, будто, пройдя через врата смерти, человек зрит все тайны. Он не может этого, ибо как во время жизни в эмбриональном состоянии он подготавливается к жизни вне материнского тела, так и к жизни, которую он проводит между смертью и новым рождением, он должен подготавливаться здесь во время жизни в земном теле. И для душ, которые прошли через врата смерти, не восприняв в земном теле мыслей о Мистерии Голгофы, вестником откровения о ней был человек, который поднялся вверх с душой, просветленной тем, чем может быть для души новое возвещение Христа.

33

Проникнемся в полном благоговении именно такими мыслями в эти дни года. Примем их в той конкретности, с какой они приблизились к нашей душе в связи с нашим Антропософским обществом, примем их в их конкретности в нашу душу и попытаемся от предстающего перед нашей душой в эти дни таинственного празднества Страстной Пятницы, Страстной Субботы получить силу для все более глубокого понимания этих вещей. Воспользуемся тем, чем могут быть для нас эти святые, трагически святые дни, чтобы на нас как подобает подействовало то, что как раз при подобном случае может взойти в нашей душе, освещая глубочайшие бездны всего человеческого бытия, проходящего развитие на Земле, но также и на тех небесных телах, которые станут перевоплощениями нашей Земли. В глубоком, в самом глубоком смысле попытаемся сделать событие Пасхи образом того, что извечно связано с существом человеческой души и через это с нашим самопознанием.

34