Дорнах, 2 апреля 1915 г. ПСС т. 161

Церкви созывают верующих в продолжение года колокольным звоном. Колокольный звон отмеряет сроки, отмечает важные даты, а также отмечает моменты, когда верующие призываются в церковь. Этот знаменательный колокольный звон, этот колокольный звон времени прекращается в некоторых церковных общинах в дни празднования Положения во Гроб, жертвенной смерти Христа и возобновляется с празднованием Воскресения той Силы, о которой мы во время наших духовнонаучных рассмотрений часто говорили, как о Силе, которая дарует смысл бытию Земли.

1

Промежуточное время отмечается тем, что неблагозвучие деревянных инструментов, которые употребляются вместо колоколов в эти дни, должно как бы заменять колокольный звон времени, когда души должны вспоминать, что дарующая смысл земному развитию Сила соединилась через свою жертвенную смерть с глубинами бытия.

2

Возобновление колокольного звона в праздник Воскресения должно показать, что музыка колоколов освящается и делается особенно значительной благодаря приобретенному смыслу развития Земли и что затем они, эти колокола с их знаменательным звоном, будут оглашать вестью об этом весь остальной пронизанный Христом год.

3

Мы пробовали с самых разных сторон подходить к пониманию сути той Силы, которая через Мистерию Голгофы влилась в импульсы земного развития. Однако из различных рассмотрений вы могли увидеть, что каждый путь души к этой Силе может быть все-таки всего лишь одним из путей, которые всегда пробуждают в известной степени односторонние ощущения и чувства, чтобы они могли достойным образом, с пониманием воспринять то, что должно открываться, когда произносят имя Христово, то, что должно открываться, когда говорят о Мистерии Голгофы.

4

Сегодня мы попытаемся снова избрать такой путь. Это будет опять-таки один из путей, ибо только посредством сочетания множества путей, ведущих к Мистерии Голгофы, можно прийти к пониманию, до некоторой степени соответствующему времени, в котором мы инкарнированы. Изберем сегодня путь, который покажет нашей душе, каким образом народы, которые еще ничего не ведали о Мистерии Голгофы, народы Европы, воспринимали эту Мистерию Голгофы после того, как в своем сердце, в своей душе прошли как бы подготовку к ней.

5

Я уже указывал в некоторых из прошлых лекций, что в определенное время с европейским развитием соединилось, я бы сказал, трагическое чувство природы, решительно отличавшееся от чувства природы, которое распространялось в первые века христианства в южных странах Европы, исходя именно из христианства. Это последнее чувство природы было определенным образом связано со своего рода бегством от природы, своего рода уходом от природы. В южных странах, где христианство распространялось, вливаясь в греческую и римскую культуру, понятие греха, понятие вины внутренне и интимно связывали с тем, что вливается в человека, в человеческую душу из природы. Прочь от природы в обители духовной жизни, в обители, из которых спустился Христос, чтобы принести спасение человечеству, смысл — земному развитию; освободиться от того, что является только природным в человеке, и обратиться к тому, что может быть в человеке целительным, то есть исцеляющим от греховной природы, — вот слова, которые могут приблизительно выразить это первое христианское чувство природы. Совсем другим чувством природы был счастливо одарен кельтско-германский народный элемент Европы. Для него было невозможно просто бежать от природы, соединять природу с понятием греха и вины. В течение долгих-долгих веков природа стала для них, европейских народов, слишком важной, чтобы они могли так просто бежать от нее. Она стала для них чем-то таким, с чем они настолько срослись, что, приняв христианство, смогли, правда, обратиться совсем к иному миру, чем мир природы, но они не могли сказать себе всего лишь "прочь от природы!" Это "прочь от природы", это обращение взоров и устремление к обителям духа вызывало у них жалобу и душевную боль, вызывало скорбь, так что позади великолепий царствия небесного всегда стояла печаль о том, что приходилось утрачивать в обителях природы. И если спросить, почему такое чувство было у них в глубине души, то окажется, что отголоском еще не столь отдаленного прошлого — прошлого, которое лежало еще не столь далеко позади, как у восточных или южных народов, - для них еще существовало то, каким образом эти души были связаны с природой. Это было так, как будто в сердцах, в душах еще жило что-то из того святого чувства счастья, испытываемого от совместной жизни с природой, совместной жизни также с божественным в природе. А печаль, боль и стенания вызывались тем, что люди чувствовали: в силу необходимости, в силу железной мировой необходимости человеком утрачено то, что некогда соединяло его со всем бытием, с божественным в природе. Это было не просто чувство, что природа поражена грехом и виной, это было скорее чувство, что вместе с природой утрачено нечто, некогда бывшее бесконечно ценным. Это не было чувство, что надо отвернуться от природы, это было скорее скорбное чувство, что нечто, что свято в природе, само отвернулось от человеческого сердца, от человеческой души и что теперь то, что прежде почитали в связи с природой, надо переживать иначе посредством возвышения к Мистерии Голгофы. Это было бесконечно более реальное и одновременно трагическое чувство, с которым христианство было воспринято в этих областях, нежели это могло иметь место в областях, лежащих к югу от Альп, и на Востоке.

6

Суть этого древнего ощущения природы нельзя уяснить лучше, как бросив взгляд на то, что может считаться своего рода предчувствием европейскими народами божественной жертвенной смерти Христа, на то, что означает смерть Бальдура и переход Бальдура в подземный мир, в мир Хель, в Нифльхейм.

7