Мои  милые антропософские друзья! Следуя ясному для меня импульсу, о котором быть может следовало бы поговорить больше, мы должны в эти дни рассмотреть одну из  самых важных, одну из самых значительных областей нашего Антропософского Мировоззрения. Нередко нас упрекают в том, что мы так охотно уносимся в обозрение весьма отделённых космических развитий в их связи с человеком; что мы так охотно уносимся в в области духовных миров, слишком часто рассматривая только такие отдалённые события прошлого и такие, далеко уходящие перспективы будущего, и оставляем почти без внимания ту область, которая должна быть ближе  всего людям: область человеческой морали и человеческой этики.

1

В том, что говорят так часто, когда упрекают нас, что мы  касаемся этой важнейшей области человеческой душевной и человеческой социальной жизни меньше, чем области более отдалённой,  правильно то, что эта область, область человеческой морали, должна быть для нас самой существенной. Но против такого упрёка должно быть сказано, что именно ощущая в себе всё значение и важность Антропософской жизни и Антропософского образа мысли,  мы должны приближаться к этой области лишь с самым священным трепетом, так как мы сознаём, что рассматриваемая в правильном смысле она страшно близко  затрагивает человека, настолько  близко, насколько это возможно, и требует самой серьёзной, самой достойной подготовки. Упрёк, который в охарактеризованной выше форме бросают нам, пожалуй было  бы возможно облечь в такие слова:  можно было бы сказать: "К чему пространные обозрения миров? К чему рассказы о многих перевоплощениях многих существ, о сложных отношениях Кармы, если самое важное в жизни то, что один мудрец, достигший высот этой жизни, в конце богатой и мудрой жизни, уже  больной и слабый, лишённый возможности ходить, вновь и вновь повторял своим ученикам: "Дети, любите друг друга".

2

Как известно, так говорил Апостол Евангелист Иоанн в престарелые годы, и часто, часто подчёркивалось, это в этих четырёх словах: "Дети, любите друг друга", дан экстракт глубочайшей нравственной жизненной мудрости; поэтому многие могли бы сказать: к чему всё остальное, если добро, если высокие нравственные идеалы могут быть выполнены так просто, как это выражено в словах евангелиста Иоанна.

3

Мои милые друзья - антропософы, не принимаюг в соображение одного, когда из приведенного выше, совершенно правильного факта, выводят утверждение, что людям вполне достаточно было бы знать, что они должны любить друг друга. При этом  принимают в соображение одного, а имеенно не принимают в соображение одного, а именно того обстоятельства, что тот, кого при этих словах приводят как свидетеля, сказал их лишь в конце богатой и мудрой; жизни, в конце жизни, заключавшей в себе написание глубочайшего, самого значительного Евангелия  и что тот, кто сказал эти слова, только тогда позволил себе сказать их, когда имел за собой эту богататую, мудрую жизнь, приведшую его к таким великим и могучим результатам. Да, мои милые друзья - антропософы, кто, как он, имеет за собою такую жизнь, тот смеет всё, что способны чувствовать человеческие души в глубокой мудрости, заключённой в Евангелии от Иоанна, выразить в только что приведенньх  словах, как последний вывод своей мудрости, истекшей из неисчерпаемых душевных глубин и вливающийся  в глубины других сердец и других душ. Но тот, кто не в таком положении, тот должен приобрести себе право высказать высочайшие нравственные истины в таких простых словах, лишь углублением в основы мировых  тайн.  Как ни тривиальна много раз повторяющаяся фраза: "Когда двое говорят одно и то же, то это - всё же не одно", - тем не менее она особенно применима для вышеприведенного. Когда кто-нибудь, желая просто отклонить какие - либо знания о тайнах мира и их понимание говорит: "Но ведь так просто охарактеризовать высочайшую моральную жизнь" - и употребляет слова: "Дети, любите друг друга", то это будет совершенно иное, чем когда эти слова говорит евангелист Иоанн, и к тому же ещё в конце такой богатой мудростью жизни.

4

Поэтому именно тот, кто понимает эти слова евангелиста Иоанна, должен был вывести из них совсем иное заключение, чем это обыкновенно делается, он должен вывести то заключение, что прежде всего нужно молчать о таких значительных словах и что высказывать их можно только тогда, когда приобрел необходимую для этого подготовку и необходимую зрелость. Но теперь, когда мы сделали это, для многих вероятно не особенно приятное замечание, в нашей душе окажется нечто совершенно иное, имеющее бесконечно глубокое значение. Человек скажет себе: да, возможно, что моральные принципы в их глубочайшем значении могут быть поняты только в конце всей мудрости,  но человеку они нужны всегда. Разве был бы возможен на свете вообще какой-либо успех морального общения, социального, морального дела, если бы с познанием наивысших моральных принципов приходилось ждать до самого конца достижения мудрости. Самое необходимое для совместной человеческой жизни - его мораль, а здесь утверждает, что моральные принципы  достижимы только в конце стремления к мудрости. И тогда, конечно, многие могли бы сказать, чго они готовы усомниться в мудром устройстве мира, если бы это было действительно так; то есть, если бы то, в чём нуждаешься больше всего, было бы достижимо лишь в конце человеческого стремления.

5

Ответ на то, что было характеризовано выше, в избытке дают нам жизненные факты. Вам стоит только сопоставить два жизненных факта, без сомнения, очень хорошо знакомых Вам в той или иной форме, и Вы сейчас же увидите, что правильным может быть как одно:   то-есть то, что высочайших моральных принципов и их понимания мы достигаем только в конце мудрого стремления; так и  другое; то, что упомянутые вещи, моральные и социальные сообщества и дела не могут существовать без морали. Вы сейчас же увидите это, если поставите перед душой два факта, несомненно вам прекрасно знакомых в той или иной форме. Кому не случалось видеть, что какой-нибудь интеллектуально высоко развитый человек, может быть такой даже, который умным и интеллектуальным пониманием воспринял не только внешнюю научность, но и теоретически и практически понял многое из оккультных и спиритуальных истин, в то же время вовсе не является особенно моральным человеком. Кому не случалось видеть, что умные, духовно высоко развитые люди могут впадать в моральное заблуждение? И кому не приходилось переживать другие факты, на которых мы можем научиться столь бесконечно многому; например, кто не знавал няню с узко ограниченным горизонтом, с ничтожною интеллектуальностью и малыми познаниями, которая, служа у чужих, воспитывала одного за другим детей, не собственных детей, а детей других людей; с первых недель их физического существования она участвовала в их воспитании и быть может до самой своей смерти жертвовала для этих детей всем, что у неё было, полная любви, с такой самоотверженной преданностью, какую только можно себе представить. И если бы к этой женщине подошёл кто-нибудь с  моральными принципами, добытыми из самых высоких сокровищниц мудрости, то, по всей вероятности, эта женщина совершенно бы ими не заинтересовалась. Она, наверное, нашла бы их очень непонятными  и бесполезными. Но тем, что она поступала морально, она сделала больше, чем простым признанием, и часто в  таких случаях результатом является то, что мы с глубоким уважением преклоняемся перед тем, что струится из сердца в жизнь, и творит бесконечно много доброго.

6

Подобного рода факты часто отвечают  на загадки жизни гораздо яснее, чем теоретические обьяснения, и мы  говорим себе, что исполненная мудрости Вселенная, исполненная мудрости  эволюция  не дожидалась, пока люди отыщут моральные  принципы, чтобы  сообщить  миру моральный поступок, моральное действие. И потому мы должны скавать: если мы оставим в стороне  неморальные  поступки, причины которых мы узнаем в течение этих лекций, то однако, существует нечто, что заключено в человеческой душе как часть Божественного Наследия, дарованная как изначальная моральность, которую можно было бы назвать  "инстиктивной моральностью" и, которая даёт человеку возможность дать, пока моральные принципы смогут быть обоснованы.

7

Но, быть может, совсем и не  надо прилагать так много забот к исследованию моральных принципов. Moжет быть можно сказать, что лучше всего  было бы, если бы люди положились на свои первоначальные моральные инстинкты и не запутывались бы в теоретических обьяснениях морали? Мои милые друзья - антропософы, как раз эти лекции должны показать, что  это тоже не так; они должны показать, что мы должны, по крайней мере в  том  периоде человеческого развития, в котором мы находимся теперь,  искать Антропософскую мораль; Антропософская  Мораль должна быть Задачей, которая  является плодом Нашего общего Антропософокого Стремления и Нашей Антропософской Науки.

8