Тема, на которую я собираюсь говорить в эти дни, является для меня исключительно важной, особенно принимая во внимание многие обстоятельства настоящего времени. И я хотел бы с самого начала подчеркнуть, что ее содержание как «Пятое Евангелие» взято не из какой-нибудь склонности к сенсации или тому подобным вещам, но я надеюсь показать, что в определенном смысле, причем в смысле, который нам должен быть особенно важным в наши дни, действительно может быть сказано о таком Пятом Евангелии, и что для того, что под этим подразумевается, действительно не подойдет никакое другое наименование лучше, чем наименование «Пятое Евангелие». Записи этого Пятого Евангелия, как вы услышите, в настоящее время еще не существует, но в будущем оно, несомненно, будет дано человечеству также и в определенной письменной форме. И все же в некотором смысле можно было бы сказать: это Пятое Евангелие так же старо, как и четыре других Евангелия.

1

Чтобы я мог говорить об этом Пятом Евангелии, надо, чтобы сегодня, в своего рода введении, мы усвоили некоторые важные пункты, которые необходимы для полного понимания того, что мы хотим теперь называть Пятым Евангелием. Я хотел бы начать с того, что действительно недалеко уже то время, когда и в низших школах, в самом примитивном преподавании наука, которую обычно называют историей, будет преподаваться иначе, чем она преподавалась до сих пор. Именно ближайшие дни должны нам это некоторым образом доказать, в историческом обозрении будущего и даже уже в элементарнейших исторических обозрениях понятие о Христе, представление о Христе будет непременно играть совсем иную, более важную роль, чем оно играло до сих пор. Я знаю, что этой фразой я, собственно, высказываю нечто чрезвычайно парадоксальное. Разве мы не можем оглянуться на совсем не столь отдаленные от нас времена, когда бесчисленные сердца обращали свои чувства и ощущения ко Христу образом гораздо более интенсивным, чем это происходит сегодня даже среди образованнейших его последователей западных стран Европы? Совсем иначе, возвышеннее, происходило это в истекших временах. Кто следит за печатным словом настоящего времени, кто размышляет о том, чем главным образом интересуется современный человек, к чему обращено его сердце, тот получит впечатление, что представление о Христе теряет у него силу энтузиазма и горение ощущения, особенно там, где проявляется определенное, вытекающее из условий настоящего времени, притязание на просвещение. И, тем не менее, наше время, как я это сейчас подчеркнул, должно работать в том направлении, где представление о Христе в истории человечества, в обзоре истории человечества, сможет в недалеком будущем играть гораздо более значительную роль, чем это было до сих пор. Не кажется ли это совершенным противоречием?

2

А теперь подойдем к вышесказанному с другой стороны. Мне приходилось часто говорить и здесь, в этом городе, о значении и содержании самого представления о Христе. В книгах и циклах лекций, которые находятся и здесь, мы находим многочисленные изложения о тайнах существа Христа и такого представления о Христе. Всякий, усваивающий себе сказанное в лекциях, в циклах и вообще в нашей литературе, должен получить представление, что для полного понимания существа Христа необходимо сильное, большое внутреннее вооружение, что надо взять на помощь глубочайшие понятия, представления и идеи, если хочешь подняться к полному пониманию того, чем является Христос и чем является импульс, который прошел через столетия как импульс Христа. Можно было бы даже представить себе, если бы другие факты не говорили обратное, что для того, чтобы подняться к правильному постижению Христа, необходимо знать всю теософию или антропософию. Но помимо этого, если мы взглянем на духовное развитие истекших столетий, от столетия к столетию нам выступает навстречу то, что существует как подробная, углубленная наука, которая должна была бы предназначаться для постижения Христа и его явления. На протяжении столетий применяли люди ее высшие и значительнейшие идеи, чтобы понять Христа. Также и из этого могло бы показаться, что значительнейшая интеллектуальная деятельность человека была бы достаточна, чтобы понять Христа. Так ли это в действительности? То, что это не так, нам может доказать совсем простое рассуждение.

3

Положим как бы на духовные весы всё, что до сих пор дали нам для постижения Христа ученость, наука, также и антропософское понимание понятия о Христе. Положим все это на одну чашу духовных весов, на другую же положим мысленно все те глубокие чувства, все те импульсы в душах людей, которые на протяжении столетий направлялись к тому, кого называют Христом, и мы найдем, что чаша со всей этой наукой, всей ученостью и даже самой антропософией, которую мы можем привести для пояснения Христа, быстро подымается; все же глубокие чувства и импульсы, которые притягивали людей к существу Христа, к явлению Христа, глубоко, глубоко опустят чашу весов. Без преувеличения можно сказать, что огромен деятельный импульс, исшедший от Христа, и что знание о Христе меньше всего содействовало этому деятельному импульсу. Поистине, плохо обстояло бы с христианством, если бы люди, чтобы придерживаться Христа пользовались бы всеми учеными толкованиями Средневековья, схоластики и отцов церкви, а также, если бы люди нуждались только во всем, что благодаря антропософии мы можем привнести сегодня для постижения идеи Христа. Поистине, мало было бы всего этого. Я не думаю, чтобы кто-нибудь, кто беспристрастно рассматривает ход развития христианства на протяжении столетий, мог бы возразить что-нибудь серьезное против этой мысли. Но еще точнее мы можем приблизиться к этой мысли с другой стороны.

4

Бросим наш взгляд на времена, когда еще не существовало никакого христианства. Достаточно напомнить лишь о том, что большинству присутствующих здесь душ, наверное, не ново. Мне достаточно напомнить, что в Древней Греции греческая трагедия, особенно в ее наидревнейших формах, представляя борьбу божества или человека, в душе которого выступал борящийся бог, делала непосредственно созерцаемым на сцене всё божественное вершение. Достаточно указать на Гомера, полностью пропитавшего свои значительные поэмы вершением духовного, достаточно указать на великие образы Сократа, Платона, Аристотеля. В определенной области с этими именами перед нашими душами выступает духовная жизнь высочайшей степени. Если мы, игнорируя всё остальное, обращаемся лишь к одному облику Аристотеля, деятельность которого протекала за столетия до основания христианства, то навстречу нам выступает нечто, что в определенном смысле не превзойдено и вплоть до нашего времени. И этим высочайшим, до сих пор непревзойденным, что уже тогда было достигнуто человеческим мышлением, являются еще и сегодня великое мышление, и образование логики Аристотеля.

5