В сущности, чрезвычайно трудно в пределах за­падной культуры говорить о таком явлении, как Бхагавадгита. Это трудно потому, что в самых широких кру­гах еще господствует настроение, чрезвычайно затруд­няющее здоровое суждение в этой области. В западной культуре существует стремление все, что выступает перед человеческой душой подобно Бхагавадгите, по­нимать в смысле учения, своего рода философии. К таким созданиям человеческого духа хотят подходить прежде всего с рассудочной, логической точки зрения.

1

Это и мешает в настоящее время правильному суждению о великих исторических импульсах в разви­тии человечества. Так, например, теперь часто указы­вают, что в Евангелиях содержится то или другое как учение Христа, и потом заявляют, что это глубокое учение Христа Иисуса можно найти уже и раньше. Тогда говорят: посмотрите, ведь это то же самое! — И, в сущности, нельзя сказать, что это совсем не то же самое, потому что во многих случаях можно доказать, что некоторые учения Евангелий встречаются и в бо­лее ранних творениях человеческого духа, и когда кто-нибудь утверждает это, нельзя сказать, что он ошиба­ется.

2

И все-таки, хотя это утверждение и не является неверным, по сравнению с истинно глубоким понима­нием человеческой эволюции оно не имеет смысла. И человеческая духовная жизнь должна сначала научить­ся понимать, как что-нибудь может быть вполне пра­вильным, и все-таки не иметь смысла. Только когда это утверждение не будет считаться противоречием, люди смогут непредвзято судить об известных вещах, смогут отнестись непредвзято, если кто-нибудь скажет, что в Бхагавадгите он видит в известном отношении одно из величайших творений человеческого духа в земной эволюции, такое творение человеческого духа, которое впоследствии никогда не было превзойдено. И когда кто-нибудь это говорит, несмотря на то, что вошедшее в мир с христианским провозвестием, с провозвестием импульса Христа, представляет собой нечто совсем другое, нечто такое, чего не могла бы достигнуть Бхагавадгита, если бы даже мы могли представить в сто раз большими ее красоту и величие — это не есть про­тиворечие. Если кто-нибудь скажет, с одной стороны, первое, а с другой стороны, последнее, то современным абстрактным мышлением это может быть воспринято как противоречие, и все же это ни в коей мере не явля­ется противоречием.

3

Да, можно даже пойти дальше и спросить: когда в ходе эволюции человечества было сказано самое вели­кое, что может считаться импульсом для человеческой сущности, для человеческого Я, чтобы внести в мир это человеческое Я? Что имело наибольшую силу? Ког­да произошло самое великое для человеческого Я? — Это совершилось тогда, когда Кришна говорил с Арджуной, когда в душу Арджуны проникли величествен­нейшие, значительнейшие, воспламеняющие слова, что­бы дать жизнь человеческому Я, самосознанию. Нигде во всем мире нельзя найти ничего более сильно воспла­меняющего человеческое Я, чем живительная сила слов Кришны, обращенных к Арджуне.

4

Но, конечно, эти слова должны были быть взяты не так, как они часто берутся на Западе, где величай­шим и прекраснейшим словам придается чисто абст­рактное, философское значение. Этим значением во­обще не охватывается самое существенное в Бхагавад­гите. Поэтому именно в наше время западные ученые так ужасно обращались с Бхагавадгитой, неправильно истолковывая ее. Могли даже спорить о том, проявля­ется ли в Бхагавадгите главным образом философия санкхьи или какое-нибудь другое идейное направление! Да, нашелся даже один очень известный ученый, напе­чатавший в своем издании некоторые стихи Бхагавадгиты мелким шрифтом, считая, что их нужно просто вычеркнуть, как вкравшиеся по недосмотру. Он пола­гает, что к Бхагавадгите относится только то, что соот­ветствует философии санкхьи, или философии йоги. Но можно смело сказать, что в том смысле, как теперь говорят о философии, в Бхагавадгите вообще нельзя искать философии. Самое большее, можно сказать: в древней Индии из известных основных настроений че­ловеческой души развились некоторые философские направления. Но они, во всяком случае, не имеют столь прямого отношения к Бхагавадгите, чтобы их можно было считать интерпретацией, комментарием Бхагавадгиты.

5

Мы вообще совершаем несправедливость по отно­шению к духовной жизни Востока, когда сближаем ее с тем, что Запад знает как философию. В этом отноше­нии дух времени, который теперь только начинает про­являться, — вчера мы уже говорили о том, чему челове­ческие души еще должны будут научиться, — дух вре­мени еще остается мало понятым. Прежде всего мы должны утвердиться в том воззрении, которое, по край­ней мере, могло быть получено из вчерашней лекции, в том воззрении, которое показало нам, как при извест­ных условиях человеческая душа может совершенно реально, на самом деле предстать перед той сущнос­тью, которую вчера мы пытались с одной стороны оха­рактеризовать как Кришну. Еще важнее знать, что при известных условиях душа Арджуны предстает перед тем духом, который подготовил эпоху самосознания. Душа Арджуны предстает перед этим духом, который с такой огромной творческой силой действует в мире. Это гораздо важнее всякого спора о том, можно ли найти в Бхагавадгите философию санкхьи или фило­софию Вед. — Дело в том, что в Бхагавадгите перед нами предстают живые сущности, реальное изображе­ние мировых отношений, колорит эпохи. И это мы пытались охарактеризовать, стараясь, с одной сторо­ны, показать, к какой эпохе относится то мышление и чувства, которыми обладает Арджуна, а с другой сто­роны, понять самую эпоху самосознания; и, наконец, когда мы стремились показать, какой творческий под­готавливающий дух явился Арджуне. Но теперь дело прежде всего в том, что когда мы таким образом живо противопоставляем одно существо другому, то нам нуж­но нечто большее, чем односторонняя характеристика. Нам нужна прежде всего всесторонность, чтобы мы могли более точно узнать эту сущность. Такая всесто­ронность может создаваться при дальнейшем рассмот­рении.

6

Когда мы действительно проникаем душой в те области, где можно воспринимать столь великую силу, как Кришна, то наша душа должна продвинуться так далеко, чтобы она могла иметь действительные воспри­ятия, действительные переживания в сверхчувственных мирах. По-видимому, я высказываю этим что-то впол­не само собой разумеющееся. И все же, учитывая то, что люди в большинстве случаев ожидают от высших миров, все оказывается не таким уж само собой разу­меющимся. Я часто указывал, что возникают постоян­ные ошибки оттого, что человек хочет подняться в жизнь сверхчувственных миров с целым рядом своих предрассудков: он хочет прийти к сверхчувственному, но именно к тому, что он знает из чувственного мира. Он хочет воспринимать там образы, хотя и не из гру­бой материи, но все-таки образы, появляющиеся в сво­его рода световой оболочке; он полагает, что должен слышать звуки, подобные звукам физического мира. Он совсем не понимает, что если он ожидает что-ни­будь подобное, он входит в сверхчувственные миры с предрассудками, поскольку он желает найти их, хотя и в тонком виде, но, в сущности, такими же, как чувствен­ный мир. В чувственном мире человек привык видеть свет и краски, или, по крайней мере, красочные и све­товые оттенки. И он думает, что действительно прихо­дит к реальности в сверхчувственных мирах, когда пе­ред ним подобным образом выступают существа выс­ших миров. Не нужно, собственно, говорить об этом, ибо существа сверхчувственных миров стоят гораздо выше всего чувственного, они не предстают в своем истинном облике в чувственных качествах, так как чув­ственные качества предполагают глаз, ухо, вообще орга­ны чувств человека. Но в высших мирах воспринима­ют не органами чувств, а душевными органами. И тог­да может произойти нечто такое, что я могу интерпре­тировать, изложить, только, так сказать, в тривиаль­ных образах. Предположим, я описываю что-нибудь сначала словами и потом чувствую потребность изо­бразить то, что я вам описал, еще несколькими штри­хами на доске. Этим я перевожу в чувственное то, что выразил словами. Никому не придет в голову принять рисунок за соответствующую реальность. Предполо­жим, я хотел вам описать гору. И вот я описываю эту гору, говоря: где-то есть удивительная гора, тремя вер­шинами вздымающаяся в небо. — Вы можете соста­вить себе представление об этом на основании одних только моих слов, но, тем не менее, я могу почувство­вать потребность то, что я сказал, изобразить чувствен­но или схематически на доске. И тогда ведь никому не придет в голову сказать: «Перед нами то, о чем он гово­рил». — Ведь я только намекнул на это. То же самое происходит, когда то, что проявляется как сверхчув­ственное переживание, выражают, придавая ему образ, красками и облекая в слова, взятые из чувственного мира. Правда, это делают не с помощью обычного ин­теллекта, а всю эту процедуру выполняет более высо­кое ощущение нашей души. Так, например, наша душа вживается в невидимые миры, скажем, в невидимый мир сущности Кришны. Тогда она чувствует потреб­ность представить себе эту сущность Кришны. Но то, что она себе представляет, это вовсе не сущность Криш­ны, а только рисунок, сверхчувственный рисунок. Има­гинации и являются такими рисунками, так сказать, чувственными рисунками сверхчувственного. И столь часто возникающая ошибка заключается в том, что то, что рисуют более высокие душевные силы, и что мож­но описать словами, переводят в чувственное, из-за чего теряется суть. Это не есть суть, а через это нужно преж­де всего догадываться о сути и затем постепенно про­никать в нее.

7