Как предмет охватывается огнем и сгорает, так распадается и разрушается после смерти описанный мир вожделений. Это открывает взору тот мир, который тайноведение обозначает как «пожирающий огонь духа». Этим «огнем» охватывается всякое вожделение чувственного рода, если это чувственное таково, что не является выражением духа. Такие представления об этих событиях, какие принуждено давать тайноведение, можно было бы найти безотрадными и страшными. Могло бы показаться ужасным, что надежда, для удовлетворения которой необходимы чувственные органы, должна после смерти превратиться в безнадежность; что желание, которое может удовлетворить только физический мир, должно превратиться в жгучее лишение. Но думать так можно лишь до тех пор, пока не поймешь, что все желания и вожделения, которые после смерти охватываются «пожирающим огнем», в высшем смысле представляют собой не благодетельные, а разрушительные силы жизни. Через эти силы «Я» устанавливает с чувственным миром более крепкую связь, чем это необходимо для восприятия из этого чувственного мира всего того, что ему надлежит воспринять. Чувственный мир есть откровение скрытого за ним духовного. «Я» никогда не могло приобщиться духу в той форме, в какой он может раскрываться только через телесные чувства, если бы оно отказалось пользоваться этими чувствами для своего приобщения духовному в чувственном. Но «Я» лишает себя истинной духовной действительности в мире, поскольку жаждет чего-нибудь от чувственного мира, когда при этом молчит духовное. Если чувственное наслаждение, как выражение духа, означает возвышение и развитие «Я», то наслаждение, не являющееся таким выражением, означает обеднение, оскудение «Я». Если такое вожделение и получает свое удовлетворение в чувственном мире, то его опустошающее действие на «Я» все-таки остается. Однако до самой смерти это разрушающее действие не бывает зримо для «Я». Поэтому при жизни удовлетворение, следующее за таким вожделением, может породить новые подобные желания. И человек совсем не замечает, что он сам окутывает себя «пожирающим огнем». Только после смерти то, что окружает его уже и при жизни, становится видимым, и благодаря тому, что оно становится видимым, оно сказывается в то же время и в своем целительном, благотворном действии. Кто любит какого-нибудь человека, того ведь привлекает в нем не только то, что можно ощутить физическими органами. Но только о физическом можно сказать, что оно со смертью перестает быть доступным восприятию. В любимом человеке становится тогда видимым как раз то, для восприятия чего физические органы служили только средством. Единственно, что препятствует этой полной видимости, — существование такого вожделения, которое может быть удовлетворено только посредством физических органов. Но если бы это вожделение не было уничтожено, то сознательного восприятия любимого человека после смерти не могло бы наступить вовсе. С этой точки зрения представление о том страшном и безутешном, что могли бы нести для человека события после смерти, в описании тайноведения превращается в представление глубоко умиротворяющее и утешительное.

15

Ближайшие после смерти переживания еще в одном отношении совершенно отличаются от переживаний во время жизни. Во время очищения человек живет некоторым образом в обратном направлении. Он еще раз переживает все то, что испытал в жизни с момента рождения. Он начинает с событий, непосредственно предшествовавших смерти, и в обратном порядке еще раз переживает все вплоть до детства. И при этом перед его взором духовно проходит все, что во время жизни исходило не из духовной природы его «Я». Но и это все он переживает теперь в обратном виде. Человек, умерший, например, на 60-м году и причинивший на своем 40-м году кому-нибудь в порыве гнева физическую или душевную боль, еще раз переживает это событие, когда в своем обратном жизненном странствии после смерти доходит до своего сорокового года. Только он переживает уже не удовлетворение, которое он испытал при жизни благодаря этому поступку, а боль, которая была причинена им этому человеку. Но из вышесказанного можно в то же время увидеть, что только то ощущается в подобном событии после смерти мучительно, что родилось из вожделений «Я», коренящихся лишь во внешнем физическом мире. В действительности «Я» вредит не только другим, но и самому себе, удовлетворяя такие вожделения, только этот вред, наносимый самому себе, остается для него при жизни невидимым. После смерти весь этот мир губительных вожделений становится видимым для «Я». И к каждому существу, и к каждой вещи, в связи с которой загорелось такое вожделение, «Я» испытывает влечение уже для того, чтобы это вожделение, могло быть и уничтожено в «пожирающем огне» так же, как оно возникло. Лишь когда человек доходит до момента своего рождения, все подобные вожделения оказываются прошедшими через очистительный огонь; теперь ему ничто не препятствует вполне отдаться духовному миру и он вступает на новую ступень бытия. Как он оставил при смерти физическое, а вскоре затем и эфирное тело, так теперь распадается та часть астрального тела, которая может жить лишь в сознании внешнего физического мира. Таким образом, для тайноведения существуют три трупа: физический, эфирный и астральный. Мгновение, когда этот последний покидается человеком, определяется тем, что срок очищения составляет приблизительно треть того времени, которое прошло между рождением и смертью. Только позднее, когда ход человеческой жизни будет рассмотрен с точки зрения тайноведения, станет понятной причина, почему это так. Для сверхчувственного наблюдения в окружающем человека мире всегда видимы астральные трупы, отброшенные людьми, которые из состояния очищения перешли в высшее бытие — совершенно так же, как и физическое восприятие там, где живут люди, имеет случай наблюдать физические трупы.

16

После очищения для «Я» наступает совершенно новое состояние сознания. Если до смерти к нему должны были притекать восприятия извне, чтобы на них мог упасть свет сознания, то теперь как бы изнутри изливается целый мир, доходящий до сознания. Между рождением и смертью «Я» также живет в этом мире, только этот мир облекается теперь уже в откровения внешних чувств. И только когда «Я», отрешившись от всякого чувственного восприятия, воспринимает себя в своем «самом внутреннем святая святых», обнаруживается непосредственно то, что обыкновенно является только под покровом чувственного. Как до смерти восприятие «Я» происходит внутри, так после смерти и очищения во всей своей полноте раскрывается изнутри духовный мир. В сущности, это откровение духовного мира наступает тотчас же по отложении эфирного тела, но только перед ним, как затемняющее облако, расстилается мир вожделений, еще обращенных на внешний мир. Это как если бы в блаженный мир духовного переживания вторгались черные демонические тени, возникающие из «огнем пожираемых» вожделений. Эти вожделения теперь не только тени, а действительные существа. Это обнаруживается сразу же, как только «Я» лишается физических органов и благодаря этому может воспринимать духовное. Эти существа являются тогда как искаженные образы и карикатуры того, что человеку было известно до тех пор через чувственное восприятие. Сверхчувственное наблюдение говорит, что этот мир очистительного огня населен существами, вид которых для духовного взора ужасен и причиняет страдание; их наслаждение состоит, по-видимому, в уничтожении, а страсть их направляется на зло, по сравнению с которым зло чувственного мира кажется незначительным. Все, что человек приносит с собою в этот мир из означенных вожделений, является для этих существ как бы пищей, благодаря которой заново усиливается и укрепляется их мощь. Набросанная здесь картина недоступного для внешних чувств мира покажется человеку менее невероятной, если он взглянет непредвзятым взором на какую-нибудь часть животного мира. Чем является духовному взору свирепо блуждающий волк? Что раскрывается в том, что воспринимают в нем внешние чувства? Не что иное, как душа, живущая и действующая в вожделениях. Внешний облик волка можно назвать воплощением этих вожделений. Не будь у человека никаких органов для восприятия этого облика, он все-таки должен был бы признать бытие соответствующего существа, — если бы невидимые вожделения этого существа сказывались в своих действиях и если бы повсюду блуждала невидимая для глаза сила, которая могла бы совершать все то, что совершает видимый волк. Правда, существа очистительного огня видимы не для чувственного, а только для сверхчувственного глаза; но мы имеем перед собой их явные действия: они состоят в разрушении «Я», когда оно дает им пищу. Эти действия становятся ясно видимыми, когда правомерное наслаждение возрастает до неумеренности и распутства. Ибо воспринимаемое внешними чувствами могло бы возбудить «Я», лишь поскольку наслаждение имеет основу свою в сущности «Я». Животное побуждается во внешнем мире к желанию только тем, чего жаждут его три тела. У человека есть более высокие наслаждения, ибо к трем телесным членам присоединяется еще четвертый — «Я». Но когда «Я» стремится к такому удовлетворению, которое служит не к сохранению и поддержанию, а к разрушению его сущности, то такое стремление не является действием ни его трех тел, ни его собственной природы, а только действием существ, которые остаются в своем подлинном облике скрытыми для внешних чувств, однако могут именно подступать к высшей природе «Я» и побуждать его к вожделениям, не связанным с чувственностью, но только через нее могущим получать удовлетворение. Есть существа, которые питаются страстями и вожделениями более низкого свойства, нежели все животные страсти, ибо они не изживаются в чувственном, а захватывают духовное и тянут его вниз, в чувственную область. Поэтому облики таких существ представляются духовному взору более уродливыми и ужасными, чем облик самых хищных животных, в которых воплощаются ведь только страсти, имеющие основу в чувственном; и разрушительные силы этих существ безмерно превышают всю ярость разрушения, встречающуюся в чувственно воспринимаемом животном мире. Тайноведение расширяет, таким образом, кругозор человека, указывая на мир существ, который в известном отношении стоит ниже, чем видимый мир животных, приносящих разрушение.

17