Также и о нашем «я» мы можем сказать, что оно по-разному проявляется в его отношениях к окружающему миру. Здесь нужно обратить внимание на такие вещи в отношении «я», о которых я говорил уже и с других точек зрения, а именно: человек как бы входит все больше и больше своим «я» в себя самого, пытаясь воспринять самого себя, — или же, напротив, он больше отдается внешнему миру и пытается установить связь с ним. Мы осознаем известным образом наше «я», погружая взор внутрь себя, когда мы имеем повод подумать о том, что нам дает жизнь и что она от нас отнимает и т. п. Тогда мы осознаем наше «я». Или же осознаем его, вступая в соприкосновение с вне­шним миром, — например, натолкнувшись на камень. Или когда не можем решить какую-нибудь задачу, мы также осознаем наше «я», которое в данном случае бессильно по отношению к внеш­нему миру. Короче: мы можем осознать наше «я» через нас самих или же через внешний мир. И совершенно особым обра­зом мы осознаем свое «я», когда наступает то магическое отно­шение к людям или к окружающему миру, которое мы называем сочувствием. Здесь особенно выявляется то, что от души к душе и от духа к духу изливается некое магическое действие. Мы ощущаем тогда мировые события — то, что чувствуется и продумывается в мире,/ — как нечто происходящее в нас самих; то есть мы еще раз переживаем в себе самих нечто духовно-душевное, происходящее вовне. Тогда мы действительно погру­жаемся в наше внутреннее, так как сочувствие — это внутрен­нее, душевное переживание. И если наше «я» еще не вполне зрело для этого переживания и ему необходимо укрепиться в самом себе, то это выражается душевно — в печали, а физичес­ки—в слезах. Печаль — это переживание души, благодаря которому «я» чувствует себя крепче по отношению к внешнему переживанию, чем оно чувствовало бы себя, оставаясь безучаст­ным. Печаль повышает содержание, интенсивность «я», а слезы — это лишь выражение того, что «я» в этот момент действи­тельно совершает усилие, чтобы пережить внутренне нечто боль­шее, чем то, что переживается при безучастности. Поэтому мы должны поражаться поэтической фантазии молодого Гете, глу­боко связанной с мировыми тайнами: он доводит слабость Фау­ста по отношению к его «я» до того, что Фауст хочет погасить свое «я» физически, то есть приближается к самоубийству; но в этот момент начинается звон пасхальных колоколов, и при их звуках «я» Фауста начинает укрепляться; это выражается в том признаке, который обычно является знаком печали: «Я сле­зы лью, мирюсь я с жизнью земной!» Это значит: то, что принад­лежит Земле, окрепло, когда слезы увлажнили глаза. Мы видим здесь внутреннее возрастание интенсивности «я», выраженное в слезах.

25

В том же, что мы знаем как смех и веселость, мы опять-таки имеем нечто связанное с силой или слабостью нашего «я» в его отношении к внешнему миру. Веселость или смех означа­ют, что наше «я» чувствует себя более крепким в отношении познания и понимания вещей и событий. В смехе наше «я» стягивается и усиливается так, что оно легко изливается в свое окружение. Это выражается в веселости, в том, каким образом мы веселимся. С этим связано то, что печаль по суще­ству такова, что здоровый человек хочет, чтобы поводом к ней служила подлинная действительность. То, что в этой действи­тельности побуждает нас к сочувствию, благодаря чему наше «я» укрепляется в его внутренней деятельности, настраивает нас на печаль. Но если печаль опирается на то, что не действи­тельно, а является лишь художественным изображением, тогда здоровый человек чувствует, что ему необходимо еще нечто иное, чтобы противостоять действию печали. Он чувствует, что к тому, что его настраивает печально, необходимо еще доба­вить как бы предчувствие возможности победы над тем, что настраивает нас печально. (Сегодня надо только указать на это обстоятельство, чтобы при случае разъяснить его дальше.) Здоровая душа чувствует в себе стремление подняться, напол­ниться силой по отношению к горю. И только не совсем здо­ровая натура вступит в такое отношение с этим «подражанием горю», что в ней не будет перспективы победы над эти горем. Поэтому мы требуем от драмы, чтобы в ней для личности, впав­шей в несчастье, существовала перспектива одержать победу. И эстетика не может произвольно требовать, чтобы изобража­лись только повседневные элементы жизни; очевидно, что че­ловек, следуя своей здоровой природе, не справится, так ска­зать, со своим «я», если он будет стоять только перед изобра­жением несчастья. Нужна вся мощь действительности, чтобы наше «я» стало собранным и поднялось до сочувствия.

26

Почувствуйте в своей душе, что дело обстоит иначе по от­ношению к комическому, действующему в нашем окружении. Человек, который может смеяться над подлинной глупостью, является в известном смысле чудовищем. Над глупостью, ко­торая выступает в действительности, мы не можем смеяться. Но очень хорошо посмеяться над глупостью, которую изобра­жают. И было здоровым, исцеляющим народным средством, когда в шуточных пьесах и комических постановках показы­вали людям, как глупость человеческих поступков сама себя приводит к абсурду. Когда наше «я» побуждают в смехе под­няться над тем, что в целом является глупостью, то оно поис­тине укрепляется при виде художественно представленной глу­пости, и нет более здорового смеха, чем смех, вызванный худо­жественным изображением глупости, — тогда как бесчеловеч­но смеяться над тем, что случается с нашим ближним, или над настоящим глупцом. И поэтому нужно учитывать различные закономерности, чтобы подобные вещи действовали правильно в качестве представлений.

27

Если мы хотим укрепить наше «я» сочувствием, то мы можем это сделать в особенности тогда, когда факты, вызы­вающие сочувствие, выступают перед нами в действительнос­ти. Наоборот, будучи здоровыми людьми, мы требуем от изоб­ражаемого несчастья ощущения возможности победы над ним. И когда в умирающем герое трагедии искусство изображает нам смерть, мы чувствуем, что в этой смерти символически изображается победа духа над телесностью. Но дело обстоит иначе, когда мы приводим свое «я» в соотношение с внешним миром. Тут мы ощущаем, что мы, собственно, не можем пра­вильным образом пережить веселость или смех по отноше­нию к действительности, но что смешно преимущественно то, что более или менее удалено от действительности и не имеет к ней отношения. Когда с человеком случается несчастье, которое не приносит ему большого вреда и находится в ма­лой связи с действительностью жизни, — то мы можем посме­яться над его несчастьем. Но чем в большей степени то, что мы переживаем, имеет отношение к действительности, тем меньше можем мы смеяться, если мы поднимаемся до понимания свер­шившегося.

28

Из этого мы видим, что наше «я» по-разному относится к различным фактам действительности. Но это различие в фак­тах также показывает нам, что всюду наличествует связь с самым великим. Из многих лекций мы знаем, что в древнем посвящении имелись два различных пути достижения духов­ного мира: один путь — это погружение в свое внутреннее существо, микрокосм, и другой путь — жизнь вовне, в макро­косме, в великом духовном мире. Все, что изживается в вели­ком, обнаруживается и в самых малых вещах: способы погру­жения человека в свое внутреннее существо в повседневной жизни проявляются в виде различных печалей; а способ, ка­ким человек изживает себя во внешнем мире, обнаруживается в способности понимать связь таких событий, которые в жиз­ни воспринимаются несвязанными между собой. И в этом об­наруживается превосходство нашего «я». Мы знаем, что толь­ко то «я», которое не теряет себя, можно вести путем посвяще­ния, направленным во внешний мир; иначе оно теряет себя и может быть приведено не во внешний мир, а в ничто.

29

Итак, самое малое связано с самым великим. И поэтому в духовной науке столь часто поднимавшей нас в высшие сферы, мы обращаемся также и к повседневной жизни. В следующий раз мы попробуем воспользоваться тем, что охарактеризовали сегодня, обратившись к высшим сферам.

30