В последний раз мы попытались дать обзор наших исследо­ваний за прошлый год, касаясь не только содержания, но и указывая на смысл и дух этих исследований. Мы указали при этом, что дух, который воодушевляет нас при разностороннем рассмотрении, например, проблемы Христа, есть тот дух, кото­рый должен направлять всякое духовнонаучное движение, вся­кое духовнонаучное устремление. Ибо нам стало ясно, что мы рассматриваем один и тот же предмет с разных сторон именно потому, что в познавательном устремлении человека всегда должно быть заложено то, что называют истинной познава­тельной скромностью.

1

Поговорим несколько подробнее об этой познавательной скромности.
Я часто приводил вам сравнение, что при помощи рисунка или фотографии мы можем отразить предмет с какой-нибудь одной стороны; мы никогда не можем утверждать, что это од­ностороннее изображение передает полный образ предмета. Более близкое представление о предмете можно составить себе, если изобразить его с разных сторон и потом, соединив эти изображения, попытаться создать его цельный образ. И при обыкновенном разглядывании также, в сущности говоря, нуж­но обойти вокруг предмета, чтобы составить себе о нем всесто­роннее представление. — Если бы кто-нибудь сказал, что в духовном мире можно охватить предмет сразу, как бы с одного взгляда, то он сильно бы ошибся. И много человеческих заб­луждений проистекает из непризнания вышесказанного.

2

В сообщениях о событиях в Палестине, можно сказать, было предусмотрено, чтобы при более глубоком подходе эта одно­сторонняя точка зрения здесь не применялась. Ибо об этом событии в Палестине даны четыре сообщения — сообщения четырех евангелистов. И для того, кто не знает, что в духов­ной жизни нужно рассматривать каждый предмет, существо, бытие с разных сторон, — для того, как бы легко ни относился он к истине, из этого факта не откроется ничего, кроме проти­воречий между отдельными евангелистами. Но мы неоднок­ратно указывали, что сообщения четырех Евангелий нужно рассматривать как изображение великого явления Христа с четырех сторон, с четырех разных точек зрения, которые нуж­но соединить подобно тому, как соединяются четыре изобра­жения одного и того же предмета или существа, взятые с разных сторон. При более точном разборе, как мы пытались это показать уже в отношении Евангелий от Матфея, Иоанна и Луки, окажется, что все четыре описания события в Палестине прекрасно согласуются между собой. Итак, в самом факте су­ществования четырех Евангелий заключено великое учение о многосторонности человеческих взглядов на истину.

3

Я указывал уже в прошлом году, что можно искать разные точки зрения на истинную природу какого-нибудь существа. Вы помните, что на нашем генеральном собрании в прошлом году я пытался дополнить то, что обычно называют «теософи­ей», другим исследованием, названным тогда исследованием «антропософии»; я говорил о том, как антропософия должна относиться к теософии. Я указал, что существует обычная наука, которая опирается на чувственные события и на рассу­дочное восприятие фактов, открывающихся чувственному на­блюдению, — и когда эта наука занимается человеком, ее на­зывают «антропологией». Антропология заключает в себе все, что можно исследовать чувственно и познавать путем рассу­дочных наблюдений над человеком. Она рассматривает, следо­вательно, чувственный организм человека, каким он представ­ляется, когда его исследуют с помощью различных естествен­нонаучных приборов и инструментов. Она рассматривает, на­пример, то, что осталось от людей прошлого, их утварь и орудия, сохранившиеся в пластах земли, и старается составить себе представление о развитии человеческого рода в потоке време­ни. Она пытается далее изучать ступени развития диких и нецивилизованных народов, ибо исходит из предпосылки, что у этих народностей сохранились те же самые ступени культу­ры, через которые в более ранние времена проходили также и цивилизованные народы. Таким образом, антропология созда­ет себе представление о том, через что человек прошел, прежде чем достигнуть современной точки развития. Многое можно было бы привести для уяснения сущности антропологии.

4

В прошлом году я сравнил антропологию с человеком, ко­торый приобретает свои познания, странствуя по равнине, ос­матривая поселки, города, леса и поля и описывая все, что он видел, проходя по равнине.

5

Но человека можно рассматривать и с другой точки зре­ния. Это — точка зрения теософии. Ибо всякая теософия хочет разъяснить нам существо, назначение человека. Если вы будете изучать мое «Тайноведение», то вы увидите, что в конце концов все завершается разъяснением бытия человека. Если антропологию вы сравните с человеком, который идет по рав­нине, собирая и отмечая факты, чтобы понять их рассудком, то теософию вы можете сравнить с наблюдателем, который под­нялся на вершину горы и озирает оттуда все окрестности, по­селения, города, леса и т. д. Он увидит, что все, расстилающееся в равнине, сливается и выступают лишь отдельные точки; та­ково, в сущности, духовное созерцание человека в теософии. В духовном отношении это высокая точка зрения. И многое, что выступает перед нами в повседневной жизни как обыкновен­ные человеческие занятия, как непосредственные свойства и особенности человека, с этой точки зрения с неизбежностью сливается, — подобно селам и городам, видимым с вершины горы.

6

То, что я теперь сказал, будет, может быть, не очень понятно для новичка в теософии. Ибо новичок в теософии восприни­мает сперва сведения о существе человека, о строении физи­ческого тела, эфирного и астрального тела и т. д.; все это он старается понять и составить себе об этом известные пред­ставления; но при этом он будет еще далек от тех больших трудностей, которые возникают как раз при переходе к пони­манию дальнейших теософических истин. Можно сказать: чем больше мы продвигаемся вперед, тем больше узнаем, как беско­нечно трудно найти связь между тем, что достигается на высо­те горных вершин теософии, и тем, что выступает в повседнев­ной жизни человека как характерные человеческие ощущения, чувства и т. д. — Можно задать вопрос: «Почему же теосо­фические истины кажутся понятными и правильными стольким людям несмотря на то, что эти люди не принимают во внима­ние того факта, как мало они в состоянии проверить сказанное с духовных вершин с помощью того, что сами они видят в повседневной жизни?» Это происходит от того, что человечес­кая душа предрасположена к правде, а не к неправде; она устроена так, что инстинктивно чувствует, когда высказывает­ся правда. У человека существует чувство правды. И нельзя не признать, что это чувство правды, это непосредственное, органическое чувство правды в душе имеет бесконечную цен­ность. Оно имеет бесконечную ценность особенно в наше вре­мя и как раз потому, что столь бесконечно высока та духовная вершина, с которой можно узреть насущные истины о челове­ке. Если бы люди были обязаны сами всегда подниматься на эту вершину, им предстояло бы совершать далекий духовно-душевный путь, и все те, которые не могли бы его совершить, не почувствовали бы ценности этих истин для человеческой жизни. Но каждая душа устроена так, что при сообщении ду­ховных истин она может воспринять и ощутить их истинность. Как же относится душа, воспринимающая эти истины, к та­кой душе, которая находит их сама? Для этого можно взять очень простое сравнение. Но как бы оно ни было просто, в нем заложено больше, чем кажется на первый взгляд: каждый из вас может надеть сапог, но не каждый может сшить сапог, для этого нужно стать сапожником. Но то, что мы получаем от сапога, то, зачем он нам нужен, зависит не от умения шить сапоги, а от умения ими пользоваться. Именно так обстоит дело и с истинами, предлагаемыми нам теософией. Мы призва­ны пользоваться ими для своей жизни, — пользоваться также и тогда, когда мы не можем их порождать своим собственным созерцанием. И если, благодаря естественному чувству прав­ды, мы воспринимаем их для применения к жизни, то с их помощью мы можем ориентироваться в существующем, можем узнать, что мы не замкнуты в бытии между рождением и смер­тью, что мы несем в себе духовного человека, проходим через повторные земные жизни и т. д. Этими истинами, как сказано, можно пользоваться. Мы их воспринимаем. Подобно сапогам, они защищают нас от духовного холода, от духовного оскуде­ния. Ибо неизбежно духовное замерзание, духовное обнищание, если мы обречены мыслить, чувствовать и ощущать только то, что предлагает нам внешний чувственный мир.

7