На протяжении ряда лет в лекционных курсах, читавшихся в различных ветвях Теософского общества, обсуждались Еван­гелия от Иоанна, от Луки и от Матфея; там присутствовало большинство находящихся здесь друзей по антропософии. Рас­сматривая три Евангелия, мы пытались провести перед своим духовным взором великое палестинское событие — Мисте­рию Голгофы, обозреть его с трех разных сторон, как бы тремя различными способами. Быть может, эти встречи послужили тому, что растущее в нашей душе благоговение перед этим уникальным событием получило обоснование. Также мы обра­щали внимание на следующее: главную причину существова­ния четырех евангелистов надо искать в том факте, что соста­вители Евангелий, инспирированные оккультисты, хотели по­казать великое событие каждый со своей стороны, подобно тому как нечто внешнее изображают или фотографируют с одной точки зрения. А когда предмет сфотографирован с раз­личных сторон, то с помощью комбинации полученных сним­ков (заменяющей одновременное видение) можно провести перед душой саму действительность, реальность. Каждый еван­гелист дает нам, собственно, возможность рассмотреть великое палестинское событие с одной совершенно особенной сторо­ны.

1

С одной стороны, которую можно охарактеризовать как открытие высших человеческих, оккультных и прочих целей (наряду с этими высшими человеческими началами здесь учи­тывается также высший мировой принцип), — с этой стороны показывает нам великое палестинское событие Евангелие от Иоанна.

2

Евангелие от Луки открывает нам путь к той тайне, которая окутывает личность Иисуса из Назарета, соломоновского и натановского Иисуса, вплоть до того момента, когда соверша­ется великая инспирация Иисуса из Назарета через Христа.

3

Евангелие от Матфея призвано показать тем, кто или слу­шал соответствующий цикл, когда я читал его, или знакомился с ним позднее, каким образом в древнееврейском народе, в его таинствах, подготавливалось то физическое тело, в которое должен был инкарнироваться на три года принцип Христа.

4

А Евангелие от Марка поведет нас к вершинам христианс­кой духовной науки: оно предоставляет нам возможность вгля­деться в самую суть того, что сообщено через Евангелия, — это передается преимущественно именно через Евангелие от Марка. В нынешний вечер я ставлю себе задачей рассказать вам кое-что, привязав это к Евангелию от Марка, коль скоро для этого сегодня имеется повод.

5

Конечно, нам должно быть ясно (поскольку мы об этом говорим), как необходимо заглянуть туда, куда заглядывать поверхностный современный мир ничуть не склонен. Если мы хотим понять Евангелие от Марка и все его глубины, то нам следует познакомиться с совершенно иным способом выраже­ния человека в то время, когда Иисус Христос еще ходил по Земле. Не сердитесь на меня за то, что я попытаюсь с помо­щью как бы светотени показать вам то, что мне, собственно, хочется сказать.

6

Мы выражаем то, что хотим сказать, с помощью языка; то, что живет в нашей душе, в словах языка обретает в некотором роде наглядность. Способы выражать через язык то, что жи­вет в нашей душе, в различные эпохи человеческого развития очень разнятся между собой. И если мы вернемся в эпоху древнееврейского развития, обратимся к тому удивительному способу выражения, который еще был присущ древнееврейс­кому храмовому языку, тогда мы обнаружим совершенно иной принцип облечения в слова наших душевных тайн, о котором могут лишь догадываться современные люди. Когда произно­силось слово древнееврейского языка (в письменной форме выражались только согласные, а гласные добавлялись к ним в устной речи), то в звуки этого слова облекалось не только то, что облекается сегодня, то есть достаточно абстрактное поня­тие, но облекался целый мир. И гласные, собственно, не записывались именно потому, что говорящий выражал самую серд­цевину своей души как раз в способе, в манере самого произ­ношения, — тогда как в согласных изображалась внешняя сто­рона того, о чем говорилось. Например, когда древний еврей писал «Б» (то, что соответствует нашему сегодняшнему «Б»), он всегда чувствовал, что изображает такие внешние отноше­ния, которые похожи на теплое защитное окружение. Буква «Б» всегда вызывала образ того, что окружает сущность по­добно некоему жилищу. Звук «Б» нельзя было произнести без возникновения в душе такого переживания. А когда про­износили звук «А», то в этом «А» жила как бы сила, некое сияние. В душевной жизни содержание души изливалось со словами наружу, перемещалось в пространстве и достигало прочих душ. Итак, речь была чем-то исключительно живым. Она гораздо ближе подступала к тайнам бытия, чем наш язык. Вот тот свет, который я хотел бы вам показать. Ему мне хотелось бы противопоставить его тень: в наше время мы сдела­лись в этом отношении просто обывателями. Наш язык выра­жает одни абстракции, всеобщие понятия. Люди уже совершен­но не чувствуют этого. По сути дела, они выражают в действи­тельности одно лишь обывательское содержание. Может ли быть по-другому тогда, когда люди принимаются писать уже задолго до того, как они обрели какое-то духовное содержание? Когда горы печатной продукции распространяются в широких слоях населения? Когда каждый верит в то, что он обязан что-то написать, когда все становится предметом описания? Мне довелось пережить следующее: во время основания нашего Общества появились любопытствующие писатели, которые на­меревались на основе этого события состряпать, может, даже роман. Почему бы среди тогдашних обстоятельств не найтись образам, пригодным для публикуемой писанины? Итак, нам дол­жно быть ясно, что в противоположность тому способу, той манере думать о языке как о чем-то священном, когда отдавали себе отчет в том, что из языка говорит Бог, — в противополож­ность этому мы обладаем языком, сделавшимся абстрактным, пустым, обывательским. Поэтому бесконечно трудно втиснуть в современные слова те великие, могущественные факты, которые нам сообщаются, например, в Евангелиях. И почему бы современному человек не верить, что средствами нашего языка мож­но передать все! Он не может понять, что наш язык — это пустословие в сравнении с тем, что связывалось со словом еще в греческом языке. И когда мы сегодня читаем Библию, мы вычитываем там то, что в сравнении с изначальным ее содержа­нием один раз, два, три раза профильтровано, — причем про­фильтровано так, что осталось не лучшее, а напротив — всегда остается самое худшее. Потому правомерно, конечно, ссылаться в известных случаях на современное слово Библии. Однако хуже всего мы поступаем тогда, когда ссылаемся на Евангелие от Марка, — такое, каким мы его ныне имеем. Ни при каких обстоятельствах не надо этого делать.

7