Удивительно чудное предание человечества говорит, что, когда Люцифер низвергся с неба вниз на землю, из его венца выпал драгоценный камень. Из этого драгоценного камня — так говорит предание — был сделан сосуд, в котором Иисус Христос совершил вечерю со Своими учениками. Сосуд, в котором была собрана кровь Спасителя, проливавшаяся на Кресте, который был отнесен Ангелами в страны Запада, и там принят теми, кто стремился к истинному пониманию принципа Христа. КАМЕНЬ, ВЫПАВШИЙ ИЗ ВЕНЦА ЛЮЦИФЕРА, СТАЛ СВЯТЫМ ГРААЛЕМ. Что такое святой Грааль? Вы все знаете, что человек, таков, какой он есть, является четырехчленным, что он имеет физическое, эфирное, астральное тела и «Я», что это «Я» в течение человеческого развития должно идти навстречу все более и более наполняющему его совершенству, что оно должно восходить все выше и выше. Из венца Люцифера выпал драгоценный камень, этот камень есть нечто другое, — сегодня это должно быть только отмечено, в ближайшие же дни все больше и больше выступит перед нашей душой, — этот камень, в известном отношении есть не что иное, как полная сила человеческого «Я». Это человеческое «Я» должно быть прежде подготовлено во мраке, чтобы новым достойным образом увидеть блистание звезды Люцифера. Это «Я» должно было воспитывать себя на принципе Христа, созревать силой драгоценного камня, выпавшего из венца Люцифера. Т.е. оно должно было созревать в мудрости, в теософии, чтобы снова иметь способность выносить тот свет, чтобы иметь светящим в мире этот свет, который притекает к нам в жизнь, который светит нам, когда мы сами можем сделать необходимое для этого. Такова для человека, с полным пониманием взирающего на будущее, теософическая работа над человеческим «Я», с тем, чтобы сделать его сосудом, способным принять свет, который находится там, где теперь для внешних глаз, для внешнего человеческого рассудка суть мрак и ночь. Старое предание говорит, что первовластительницей была ночь. Но это была та ночь, которая теперь наполнена мраком. Если же мы сами наполнимся тем светом, который может открыться для нас, когда мы постигнем носителя света, другого Духа — Люцифера, — тогда ночь сделается для нас днем. Глаза перестают видеть, когда внешний свет не освещает предметов; рассудок отказывается, когда дело идет о том, чтобы проникнуть за внешнюю природу вещей. Звезда Люцифера, — то, что дается нам, когда говорит ясновидящее исследование, — освещает для нас то, что только по видимости есть ночь, превращает ее в день. И это есть также то, что снимает с нас всякое мертвящее и обессиливающее сомнение. Тогда для нас наступает мгновение, в котором мы имеем жизненное мужество, силу веры, чтобы ждать в терпении; мы имеем также ту уверенность, которая дается нам, когда мир нашего духа озаряется светом, говорящим нам: нет никакого основания для сомнения в абсолютном. Если, с одной стороны, мы можем ждать, если мы имеем силу позволить созревать нашим намерениям, и если, с другой стороны, мы имеем абсолютную внутреннюю уверенность в существовании вечного, непреходящего, в существовании озаряющего мрак рассудка света, тогда мы имеем обе силы, которые продвигают нас вперед, тогда мы понимаем, что миссия будущего есть соединение этих двух миров, тогда мы понимаем, что значит: «перед нашей душой и перед нашим духом стоят знаки двух миров, соединяясь в любви». Мы понимаем Крест Христа на звезде Люцифера.

16

Можно указать в известном отношении, — как на миссию теософической духовной жизни для будущего дать нам, с одной стороны, уверенность и силу стоять на крепком основании духовной жизни, сделаться восприимчивым к свету носителя света, а, с другой стороны, опереться на другую точку опоры крепкой веры и упования, — что все, что должно быть свершено силами, лежащими в мире, — свершится. Только в этой двойной уверенности мы можем делать то, что мы должны делать в мире. Только через эту двойную уверенность нам удается провести теософию в жизнь. Потому мы должны уяснить себе, что мы имеем своей задачей не только понять звезду Люцифера, как она светила через все становление человечества, прежде чем драгоценный камень выпал из венца самого Люцифера, но нам нужно понять, что мы должны принять то, что сделалось из этого камня, СВЯТОЙ ГРААЛЬ, что мы должны понять Крест в звезде, что мы должны понять светлую мудрость, озарявшую древние времена мира, глубоко почитаемую нами, как мудрость дохристианских времен, на которые мы действительно смотрим с полным благоговением, и что мы должны присоединить к этому то, чем мир мог сделаться через миссию Креста. Ничто самое малое из дохристианских времен не должно быть забыто нами, ничто самое малое из света Востока не должно ускользнуть от нас. Мы взираем на Фосфороса, на носителя света, да, мы чтим этого носителя света, как то Существо, которое только может сделать нам понятным все глубокое, все внутреннее значение Христа. Но рядом с Фосфоросом мы видим Христофора, носителя Христа, и мы стараемся понять миссию теософии так, что она может быть исполнена только тогда, когда действительно знаки этих двух миров «соединятся в любви». Когда мы таким образом понимаем миссию теософии, тогда Люцифер становится для нас вождем к уверенности светлой духовной жизни, тогда Христос будет для нас вождем к внутренней теплоте нашей души, к вере, и упованием, что совершится то, что можно назвать рождением вечного из временного. На примере о вечном напомним себе в малом, что, когда мы дадим воодушевить себя этим двум принципам, нас ничто не сможет смутить, с одной стороны, в определенности всего, чего мы хотим, но, кроме того, ничто не может нас также смутить в нашем ожидании зрелости плодов. Если мы крепко стоим, взирая с одной стороны на звезду Люцифера, а с другой стороны на крест Христа, тогда мы внутренне и живо проникаем в миссию теософии, тогда мы все больше и больше укрепляемся в уверенности, что свет, который светит из теософии, есть истинный свет Звезды. Но тогда также в нас будет все больше и больше веры и упования, что плоды теософии созреют, тогда ничто не сделает нас робкими, с терпением и выносливостью будем мы тогда принимать все неудачи, и, оглядываясь на то малое, что мы могли прежде всего сделать, мы скажем себе: постепенно своим теософическим движением мы создадим в человечестве малое зерно так, чтобы мощный свет Востока мог быть отражен, мог быть с полным пониманием отражен в западном принципе Христа. Потом мы узнаем также, что существует свет Запада, который светит для того, чтобы исходящее от Востока сделать еще более светозарным, чем оно было бы благодаря собственной силе. Вещь становится светлой благодаря тому источнику, из которого она освещается. Потому пусть никто не скажет, что восточная мудрость как-нибудь искажается, когда ее озаряет свет Запада. Прекрасное, великое и возвышенное покажется еще более прекрасным, великим и возвышенным, когда оно будет озарено благороднейшим светом. Когда нас исполнит эта мысль, которую мы предчувствуем и принимаем в свою душу, тогда мы сумеем на малом, путем чувств и ощущений, научиться большему, тогда на этом мы будем учиться говорить себе: мы крепко стоим в наших истинах и терпеливо ждем реализации этих истин, мы имеем силу не колебаться в том, что, с одной стороны, идет от света, но мы имеем также силы — как бы долго это не продолжалось — ждать, пока те зерна, которые мы хотим положить в лоно времен, дадут зрелые плоды.

17

Мы ждали, пока стало возможным приступить к выполнению столь близкой нашему сердцу задачи, как воплощение «Детей Люцифера» перед глазами зрителей. Теософия имеет во всех направлениях, во всех областях жизни свои великие задачи. Если мы теперь уже твердо, имея под собой одну из точек опоры, уверены, благодаря тому свету, который заключает в себе эти задачи, то, с другой стороны, мы являемся уверенными в вере и уповании, что самые малые и самые большие задачи, если мы им предадимся, будут выполнены.

18

Так строим мы, опираясь на свет, который исходит из теософии, так строим мы, опираясь на теплоту, идущую из нее и могущую наполнить нас верой и упованием на свою миссию. И мы действуем в истинном смысле и истинным образом под обоими знаками звезды и Креста, «знаками двух миров, соединяющихся в любви», действуем шаг за шагом, действуем, твердо уповая, что если мы правильно постигаем свою задачу в ходе времен, то работаем для того, для чего должен работать человек — для вечности. Ибо для человеческого действования вечность есть рождение того, что созревает во времени.

19