Мы присутствовали при торжественном введении, предшествовавшем нашему настоящему собранию. Мы, германские теософы, в известном отношении можем смотреть как на теософический подарок на эту возможность предпослать настоящему циклу лекций это торжественное введение. И на этом основании мне, быть может, будет позволено в начале самого цикла добавить несколько слов ко вчерашнему торжественному открытию нашего собрания. Эти слова должны быть известным образом связаны с тем, что мы можем сказать о небольшой, действительно очень небольшой, главе нашего теософического движения вообще, и потому они тем более должны быть сказаны сегодня, когда они будут, вероятно, интересны не только для тех наших друзей-теософов, которые уже несколько лет работали с нами в Германии, но и для тех друзей теософического движения, которые доставляют нам большое удовлетворение своим присутствием среди нас на этих лекциях. Кто немного знает историю человечества, тот знает также, не прибегая при этом к особой помощи эзотеризма, что слово и идея «история» заключают в себе очень многое, особенно если мы попытаемся взять идею истории не только как нечто, подлежащее исследованию, пониманию, но и как нечто такое, что, подобно всем вещам духовной жизни, должно быть пережито. Но жизнь требует во всех областях изучения, а изучение опять-таки требует во всех областях терпения, и можно было бы — особенно в нашем примере — слово терпение заменить, перевести другим словом — «умение ждать». И вот была сделана попытка применить только что высказанное правило именно к тому, что вчера нам удалось исполнить.

1

В современном германском теософическом движении, являющемся частью всемирного теософического движения, мы вступаем в седьмой год нашей работы. Этой осенью исполнится семь лет с тех пор, как мы смогли основать германскую секцию теософического общества. Незадолго до основания германской секции теософического общества мне пришлось прочесть в Берлине лекцию теософического содержания. Эта лекция была прочитана в кругу лиц, слышавших целый ряд моих лекций. Она была дополнением к другому циклу лекций. С тех пор прошло немногим более семи лет. Тогда дело шло о том, чтобы найти переход для ощущений и интересов, исходивших хотя и из теософической, но иначе называвшейся работы, в великое теософическое движение. И тогда представилась внутренняя возможность найти верный переход. Лекция, о которой я говорю, называлась «Дети Люцифера». Слушатели этой лекции приняли драматическую точку зрения этой лекции в общем литературном значении. Я взял своей исходной точкой то произведение, которое мы видели вчера на сцене: «Дети Люцифера» Шюре! Итак, уже тогда мы как бы начали говорить о детях Люцифера, и в тайне — в том смысле этого слова, в каком обыкновенно говорят о тайных существах в теософии, — и в тайне уже тогда предполагалась мысль, что когда-нибудь удастся представить воплощенным на сцене перед большим количеством зрителей и слушателей именно это произведение современной духовной жизни. В основе лежала та мысль, что духовная жизнь представляет собой великое единство и гармонию, и что человеку надлежит в духовной жизни некоторого времени познать и увидеть прекраснейшие цветы; в основе лежала та мысль, что современная духовная жизнь есть в известном отношении хаос. Но как, в сущности, из хаоса вырос мир, так нечто вроде космоса духовной жизни может развиться для будущего только потому, что мы стараемся из хаоса современной духовной жизни взять лучшие цветы; в основе лежала та мысль, что с этой точки зрения было бы неверно взять что-нибудь другое, кроме современного художественного произведения, почерпнутого из теософической жизни.

2

Можно было бы, конечно, в течение веков или даже тысячелетий найти какое-нибудь другое художественное произведение, модернизировать его и воспроизвести перед публикой. Но душа каждой эпохи имеет свои особенности, и то, что она может создать сама, должно — если только оно будет верным — с наибольшей теплотой и наилучшей интимностью говорить обратно к этой душе эпохи. Для того чтобы теософия могла принести свои лучшие цветы, к ее миссии должно принадлежать не только давать человеку догмы, возвещать учение, но и в известном отношении открывать ему глаза. В общем, не трудно признать то, что уже в течение столетий или десятилетий приобрело себе значение, — но теософия должна быть тем, что пробуждает в человеческой душе основные, элементарные силы. К самим же элементарным силам человеческой души принадлежит раскрытие духовного видения всех цветов и плодов нашей современной духовной культуры, пробуждаемых вокруг нас солнцем духовной жизни. Теософия должна открывать духовное зрение.

3

Если мы живо схватим идею и понятие «история», тогда к этому принадлежит еще нечто другое: терпение или умение ждать, — поспешность и нетерпение препятствуют многому, что должно созреть в жизни как плод. Было бы безумием семь лет тому назад думать о большем, чем беглое указание на то, чему некогда надлежало быть реализованным. Что же мешало тогда немедленно приступить к исполнению задуманного плана воплощения этого произведения духа? Достаточно привести только один факт, и вы поймете, что мешало тогда приступить к выполнению, и что сделало бы безумием всякую мысль о том. Кто всматривается в духовную жизнь, знает, что в ней существуют известные великие законы. Это было одно из тех великих изречений, которые прозвучали вчера в самой драме: духовная жизнь имеет свои законы, которые не должны быть преступаемы, которые необходимо соблюдать. Один из величайших законов духовной жизни, несоблюдение которого особенно тяжело было бы отомщено для такого движения, как теософия, предписывается нам там, где высшие духовные существа в делании самой природы открывают нам свойства своей работы.

4