У Гете все более зрела мысль, написать большое произведение о природе. Мы видим это из различных его заметок. Так, в ноябре 1784 года он пишет Кнебелю, пересылая ему сообщение о своем открытии: «Я воздержался от того, чтобы уже здесь сообщить результат, на который указывал уже Гердер в своих идеях, а именно, что ни в чем отдельном невозможно найти отличие человека от животного». Здесь важно обратить внимание на то, что Гете говорит, что он пока воздерживается от того, чтобы указывать на основную мысль; он хочет, следовательно, сделать это позднее, в более широком контексте. Более того, этот пассаж показывает нам, что основная мысль, которая интересует нас у Гете прежде всего – великая идея о животном типе – была у него задолго до этого открытия. Ведь сам Гете говорит, что она намечена уже в «Идеях» Гердера, но она появилась еще до открытия межчелюстной кости. Т.е. открытие межчелюстной кости явилось лишь следствием этого великого воззрения. Для тех, у кого не было такого воззрения, оно было непонятным. Для них оно было лишь единственным признаком (природноисторическим), по которому человек отличался от животного. Они не имели никакого представления о той мысли, которая целиком владела Гете, и на которую мы уже указывали прежде, что рассеянные элементы животного мира соединяются в гармонии в один человеческий облик и, несмотря на подобие всех частных случаев, производят различие в целом, которое ставит человека на высшую ступень в ряду всех существ. Их рассмотрение было не идеальным, но основанным на внешнем сравнении, и для такового у человека не было в наличии межчелюстной кости. То, к чему стремился Гете: видеть духовным оком, об этом они не имели ни малейшего понятия. Это и обусловливало различие в их суждениях и суждениях Гете. В то время как Блюменбах, который совершенно отчетливо увидел предмет, пришел к заключению: «Но это как небо от земли далеко от истинной osse intrrmaxillari, Гете судит так: «Как можно объяснить такое большое внешнее различие при необходимой внутренней идентичности?» Очевидно, Гете хотел теперь более последовательно проработать эту мысль, и особенно в последующие годы он много ей занимался.  1 мая 1784 года госпожа фон-Штейн пишет Кнебелю: «Новое сочинение Гердера показывает вероятность…, что мы некогда были растениями и животными. Гете немало размышлял об этом предмете, и все, что проходит через его представление, становится крайне интересным». В какой степени владела гете мысль представить свои воззрения на природу в большом сочинении, становится нам особенно ясно, когда мы видим, как при каждом новом своем открытии он не упускал возможности сказать друзьям о возможности распространения своих мыслей на всю природу. В 1786 году он пишет госпоже фон Штейн, что он хочет свою идею о том, как природа, играя с основной формой, вызывает многообразие жизни, распространить «на все царства природы, на всё царство природы». И в Италии, где мысль о метаморфозе растений до мельчайших подробностей стояла перед его духом, он в Неаполе 17 мая 1787 года делает запись: «Тот же закон может быть распространен на все живое». Первый отдел «Морфологической тетради»²⁸ содержит слова: «Все, что в юношеском настроении мне часто грезилось, как целое произведение, здесь может быть дано лишь как набросок, как фрагментарное собрание». Мы можем только горевать о том, что подобное произведение не вышло из-под руки Гете. Судя по всему, что здесь предлагается, это творение далеко бы оставило позади себя все, написанное даже в новейшее время. Это могло бы стать каноном, из которого должно было бы исходить всякое устремление в естественнонаучной области, и по которому можно было бы сверять его духовное содержимое. Глубочайший философский дух, отрицать который могла бы только поверхностнось, здесь смог бы связать себя с исполненным любви погружением в чувственно-опытное данное; система, далекая от всякого одностороннего поиска, который стремится все существа охватить одной схемой, она предоставляла бы каждой отдельной индивидуальности свои права. Мы имели бы дело с творением духа, у которого не выступает на передний план отдельная ветвь человеческого стремления с подавлением всех остальных, но у которого всегда на переднем плане находилась тотальность человеческого бытия, даже когда он вступал в отдельную область. Поэтому всякая частная его деятельность занимала свое, подходящее ей место, в связи с целым. Объективное погружение в предметы /объекты/ рассмотрения обуславливает полное раскрытие духа /в англ.: человеческий дух совершенно сливается с ними/, так что теории Гете предстают перед нами не так, словно дух абстрагирует их из этих предметов, но так, словно сами предметы образуют эти теории в духе, который в созерцании забывает сам себя. Эта строгая объективность сделала бы произведение Гете совершеннейшим произведением по естествознанию; это был бы идеал, к которому должен бы был стремиться каждый естествоиспытатель; для философов это было бы типичным образцом - примером для поисков законов объективного миросозерцания. Можно считать, что теория познания, которая выступает как главная философская наука, только тогда может быть плодотворной, если она берет своей отправной точкой гетевский образ мыслей и способ наблюдения. Гете сам приводит причины в «Анналах к 1790 году» следующими словами: «Задача была так громадна, что она в рассеянной жизни не могла быть выполнена».

28. Morphologische Hefte”

16

Если исходить из этой точки зрения, то отдельные фрагменты, предлагаемые Гете в области естественных наук, приобретают колоссальное значение. И мы только тогда научаемся правильно их ценить и понимать, когда рассматриваем их исходящими из того великого целого.

17