Когда какая-нибудь вещь высказывает свое существо через орган человеческого духа, то полная действительность может осуществиться только посредством слияния внешнего объективного и внутреннего субъективного. Ни посредством одностороннего наблюдения, ни посредством одностороннего мышления человек не познает действительности. Она не дана как нечто готовое в объективном мире, но достигается посредством связи человеческого духа с вещами. Объективные вещи – это только часть действительности. Тому, кто исключительно восхваляет чувственный опыт, можно возразить словами Гете: «Опыт – это только половина опыта», «Все фактическое – это уже теория», т.е. когда человек рассматривает фактическое, в его духе уже открывается идеальное. Постижение мира, которое в идеях познает существо вещи и познание понимает как вживание в существо вещи, не является мистикой. Но оно имеет с мистикой то общее, что оно объективную истину рассматривает не как нечто, имеющееся в наличии во внешнем мире, но как нечто, которое мы действительно можем постигать только внутри человека. Противоположное воззрение помещает основу вещей за явлениями, в потустороннюю область, недоступную человеческому опыту. Оно может тогда либо предаваться слепой вере в эту основу, содержание которой берется из позитивной религии откровения, либо создавать рассудочные гипотезы и теории о том, как устроена эта потусторонняя область действительности. Мистик, так же как сторонник гетевского мировоззрения, отклоняет как веру в потустороннее, так и гипотезы по поводу его, и держится действительного духовного, которое высказывает, сея в самом человеке. Гете пишет Якоби: «Бог тебя наказал метафизикой, меня благословил физикой… Я держусь атеистов в их почитании Бога (Спиноза) и предоставляю вам все, что вы называете и должны называть религией. Ты держишься веры в Бога, я – видения Его». То, что Гете хочет видеть, – это выраженное в его мире идей существо вещей. Так же и мистик пытается, погрузившись внутрь себя, познавать существо вещей, но он отклоняет ясный и прозрачный мир идей как недостаточный для достижения высшего познания. Он стремится развить не свои идейные возможности, но другие внутренние силы, чтобы видеть праоснову вещей. Обычно это неясные ощущения и чувства, в которых, как это кажется мистикам, они видят существо вещей. Но чувства и ощущения принадлежат только субъективному существу человека. В них не выражают, сея вещи. Вещи высказывают себя только в идеях. Мистика – это поверхностное мировоззрение, хотя мистики в отношении рассудочных людей претендуют на «глубину». Они ничего не знают о природе чувств, иначе они не считали ы их выражением существа мира; и они ничего не знают о природе идей, иначе они не считали ы их поверхностными и рационалистическими. Они не могут себе представить, что люди, действительно имеющие идеи, живут в них. Но для многих людей идеи – это голые слова. Они не могут приобщиться к бесконечной полноте их содержания. Не удивительно, что они свою собственную безыдейную словесную шелуху ощущают как пустую. 

9

Тот, кто существенное содержание объективного мира ищет внутри себя, тот также и существенное нравственного мирового порядка возлагает на саму человеческую природу. Тот, кто верит в наличие потусторонней действительности позади человеческой, тот должен в ней искать также и источник нравственного. Ибо нравственное, в высшем смысле слова, может проистекать только из существа вещей. Поэтому верующее в потустороннее принимают нравственные приказы, которым человек должен подчиняться. Эти приказы доходят до него либо посредством откровения, либо они как таковые возникают в его сознании, как в случае «категорического императива» Канта. Как они из потусторонней «вещи в себе» приходят в наше сознание, об этом ничего не говорится. Они просто находятся здесь в наличии и им нужно подчиняться. Философ опыта, который всех благ ожидает от чистого чувственного созерцания, видит нравственное только в действии человеческих побуждений и инстинктов. Из изучения таковых должны следовать нормы, которые станут мерой для нравственных деяний.

10

У Гете нравственное возникало из идейного мира человека. Не объективные нормы и не мир голых побуждений направляют нравственные деяния, но ясные в себе идеи, посредством которых человек сам дает себе направление. Идеям следуют не из долга, как это происходит при объективно-нравственных нормах, и не из принуждения, которое исходит от его побуждений и инстинктов. Но человек следует им из любви. Он любит их так же, как любит свое дитя. Он хочет его воплощения и защищает его, поскольку дитя является частью его существа. Идея – это путеводная нить, а любовь – побуждающая сила гетевской этики. Для Гете «Долг – это когда любят приказывать самому себе».

11

Деяние в смысле гетевской этики – это свободное деяние. Ио человек не зависит ни от чего, кроме своих собственных идей. И он не отвечает ни перед кем, кроме самого себя. В «Философии свободы» я уже ответил на возражение, что последствием такого нравственного порядка, при котором каждый прислушивается только к себе, может быть общий беспорядок и дисгармония во всех человеческих делах. Тот, кто делает такое возражение, не сознает, что люди – это существа однородные, поэтому они никогда не произведут нравственные идеи, которые в силу их существенного различия будут производить негармонические сочетания^[116].

[116] The following story shows how little understanding is present in professional philosophers today both for ethical views and for an ethic of inner freedom and of individualism in general. In 1892, in an essay for “Zukunft” (No. 5), I spoke out for a strictly individualistic view of ethics. Ferdinand Tönnies in Kiel responded to this essay in a brochure: “‘Ethical Culture’ and its Retinue. Nietzsche Fools in the ‘Future’ and in the ‘Present’“ (Berlin 1893). He presented nothing except the main principles of philistine morality in the form of philosophical formulas. Of me, however, he says that I could have found “no worse Hermes on the path to Hades than Friedrich Nietzsche.” It struck me as truly humorous that Tönnies, in order to condemn me, presents several of Goethe's Aphorisms in Prose. He has no inkling of the fact that if I did have a Hermes, it was not Nietzsche, but rather Goethe. I have already shown on page 149 ff. of this book the connections between the ethics of inner freedom and Goethe's ethics. I would not have mentioned this worthless brochure if it were not symptomatic of the misunderstanding of Goethe's world view that holds sway in professional philosophical circles.

12