* * *

Созерцание мыслей, исходящих из человеческого духа, когда он стоит перед внешним миром, – это истина. Человек не может достичь никакого другого познания, кроме того, что он сам производит. Кто за вещами ищет еще чего-нибудь, что должно представлять их собственное существо, тот не достигает сознания, что все вопросы о существе вещи проистекают из одной человеческой потребности: пронизать мыслями то. что воспринято. Вещи говорят нам, и когда мы наблюдаем вещи, говорит наше внутреннее. И та, и другая речь проистекает из одного и того же прасущества, и человек призван совместить в понятиях то и другое. В этом и состоит то, что называют познанием. Именно этого и ничего иного ищет тот, кто понимает потребности человеческой природы. Кто не достигает такого понимания, для того вещи внешнего мира остаются чуждыми. Он не слышит изнутри обращенную к нему речь существа вещи. Поэтому ему кажется, что это существо скрывается за вещами. Он верит, что за миром восприятий скрыт еще один внешний мир. Но вещи только постольку являются внешними вещами, поскольку мы их просто воспринимаем. Когда мы начинаем о них размышлять, они перестают быть вне нас. Они сплавляются с нашим внутренним существом. Для человека только постольку существует противоположность объективного внешнего мира восприятия и субъективного внутреннего мыслительного мира, поскольку он не познал взаимную принадлежность обоих этих миров. Человеческий внутренний мир и есть внутреннее существо природы.

5

Эти мысли не противоречат тому факту, что различные люди имеют разные представления о вещах, а также тому, что различные люди по-разному организованы, так что неизвестно, одинаково ли различные люди видят один и тот же цвет. Ибо дело не в том, образуют ли люди в точности одинаковые суждения об одной и той же вещи, а в том, что речь, которая звучит внутри человека, это та же самая речь, посредством которой выражает себя существо вещи. Отдельные суждения различаются в зависимости от организации человека и от точки зрения, с которой он рассматривает вещи. Но все суждения проистекают из одного элемента и ведут к существу вещи. Это может выражаться в различных нюансах мыслей, но все же они ведут к существу вещи.

6

Человек – это орган, посредством которого природа открывает свои тайны. В субъективной личности проявляется глубочайшее содержание мира. «Когда здоровая натура человека действует как целое, когда он чувствует себя в мире как в великом, прекрасном, достойном и дорогом целом, когда гармоническое наслаждение вызывает в нем чистое, свободное восхищение, то вселенная, если бы она могла ощутить себя, поразилась бы, видя себя достигшей своей цели на вершине собственного становления и существа». Не в том, что предлагается внешним миром, лежит существо бытия, но в том, что живет в человеческом духе и исходит из него. Поэтому Гете рассматривает как заблуждение факт, когда естествоиспытатель посредством инструментов и объективных экспериментов пытается проникнуть внутрь природы, ибо «человек сам по себе, поскольку ему служат здоровые чувства, представляет собой величайший и точнейший физический аппарат, какой только может быть, и крупнейшим нездоровым проявлением в физике является то, что эксперимент отделяется от человека, и по данным, полученным посредством искусственных инструментов, естествоиспытатель хочет познавать природу». «Ведь именно потому человек стоит так высоко, что не представляемое никаким другим способом представлено в нем. Что такое струна и все ее механическое устройство по сравнению с ухом музыканта? Можно считать, что сами элементарные явления в природе существуют для человека, который должен их связать друг с другом и модифицировать, чтобы мочь их ассимилировать».

7

Человек должен заставить вещи говорить внутри себя, если он хочет познать их существо. Все, что он может сказать об их существе, заимствовано им из своего внутреннего духовного опыта. Только опираясь на свое внутреннее, человек может судить о мире. Он должен мыслить антропоморфически. В простейшие явления, как, например, столкновение двух упругих шаров, вносится, когда говорят о них, антропоморфизм. Суждение «одно тело ударяется о другое» уже антропоморфично. Ибо если хотят выйти за пределы голого наблюдения процессов, нужно перенести на них опыт, который имеет наше собственное тело, когда оно приводит в движение какое-нибудь внешнее тело. Все физические объяснения – это скрытый антропоморфизм. Когда объясняют природу, ее очеловечивают, вносят в нее внутренний опыт человека. Но этот субъективный опыт и есть внутреннее существо вещей. Однако из этого не следует, что человек не может познать объективную истину, «вещь в себе», поскольку он может создавать о ней только субъективные представления^[115]. О какой-нибудь иной, не субъективной человеческой истине не может быть и речи. Ибо истина – это вложение субъективного опыта в объективную взаимосвязь явлений. Этот субъективный опыт может принять даже совершенно индивидуальный характер. Но, тем не менее, он является выражением внутреннего существа вещи. Можно вложить в вещь только то, что сам испытал в себе. Поэтому каждый человек, согласно своему индивидуальному опыту, вкладывает в вещь нечто, в определенном смысле другое. Как я представляю себе определенные процессы в природе, другому, не испытавшему внутренне то же самое, кажется непонятным. Здесь дело не в том, чтобы они, думая о вещах, жили в элементе истины, потому что мысли другого человека нужно рассматривать не как таковые и принимать их или отклонять, но нужно их рассматривать как сообщение о его индивидуальности. «Те, которые возражают и спорят, должны подумать о том, что не всякий язык понятен каждому». Философия никогда не сообщает общезначимые истины, но она описывает внутренний опыт философа, посредством которого он объясняет внешние явления.

[115]  Goethe's views stand in the sharpest possible opposition to Kantian philosophy. The latter takes it start from the belief that the world of mental pictures is governed by the laws of the human spirit and that therefore everything brought from outside to meet this world can be present in this world only as a subjective reflection. Man does not perceive the “in-itself” of things, but rather the phenomenon that arises through the fact that the things affect him and that he connects these effects according to the laws of his intellect and reason. Kant and the Kantians have no inkling of the fact that the essential being of the things speaks through this reason. Therefore the Kantian philosophy could never hold any significance for Goethe. When he acquired for himself some of Kant's principles, he gave them a completely different meaning than they have in the teachings of their originator. It is clear, from a note that only became known after the opening of the Goethe archives in Weimar, that Goethe was very well aware of the antithesis between his world view and the Kantian one. For him, Kant's basic error lies in the fact that he “regards the subjective ability to know as an object itself and, sharply indeed but not entirely correctly, he distinguishes the point where subjective and objective meet.” Subjective and objective meet when man joins together into the unified being of things what the outer world expresses and what can be heard by his inner being. Then, however, the antithesis between subjective and objective entirely ceases to exist; it disappears in this unified reality. I have already indicated this on page 167 ff. of this book. Now K. Vorländer, in the first number of “Kant Studies,” directs a polemic against what I wrote there. He finds that my view about the antithesis between the Goethean and the Kantian world conception is “strongly one-sided at best and stands in contradiction to Goethe's own statements,” and is due to a “complete misunderstanding on my part of Kant's transcendental methods.” Vorländer has no inkling of the world view in which Goethe lived. It would be utterly pointless for me to enter into polemics with him, because we speak a different language. The fact that he never knows what my statements mean shows how clear his thinking is. For example, I make a comment on the following statement of Goethe: “As soon as the human being becomes aware of the objects around him, he regards them with respect to himself, and justifiably so. For, his whole destiny depends upon whether he likes or dislikes them, whether they attract or repel him, whether they help or harm him. This entirely natural way of looking at things and of judging them seems to be as easy as it is necessary ... Those people take on a far more difficult task whose active drive for knowledge strives to observe the objects of nature in themselves and in their relationships to each other; they seek out and investigate what is and not what pleases.” My comment on this is as follows: “This shows how Goethe's world view is the exact polar opposite of the Kantian one. For Kant, there is absolutely no view of things as they are in themselves, but only of how they appear with respect to us. Goethe considers this view to be a quite inferior way of entering into a relationship with things.” Vorländer's response to this is: “These words of Goethe are not intended to express anything more than, in an introductory way, the trivial difference between what is pleasant and what is true. The researcher should seek out ‘what is and not what pleases.’ It is advisable for someone like Steiner — who dares to say that this latter, in fact very inferior, way of entering into a relationship with things is Kant's way — to first make clear to himself the basic concepts of Kant's teachings: the difference between a subjective and an objective sensation, for example, which is described in such passages as section three of the Critique of the Power of Judgment.” Now, as is clear from my statements, I did not at all say that that way of entering into a relationship with things is Kant's way, but rather that Goethe does not find Kant's understanding of the relationship between subject and object to correspond to the relationship in which man stands toward things when he wants to know how they are in themselves. Goethe is of the view that the Kantian definition does not correspond to human knowing, but only to the relationship into which man enters with things when he regards them with respect to his pleasure or displeasure. Someone who can misunderstand a statement the way Vorländer does would do better to spare himself the trouble of giving advice to other people about their philosophical education, and first acquire for himself the ability to learn to read a sentence correctly. Anyone can look for Goethe quotes and bring them together historically; but Vorländer, in any case, cannot interpret them in the spirit of the Goethean world view.

8