Итак, я сказал вам: если один световой поток проходит через другой световой поток, вступая с ним в какие-либо отношения, то при известных условиях один световой поток действует затемняюще на другой световой поток, гасит его, так же затемняюще действует и призма. Это выявляется совершенно особенным образом благодаря следующему опыту, и мы обязательно его сделаем. Посмотрите, я хочу нарисовать то, о чем идет речь. Предположим, у нас есть спектр, который я вчера вам показывал, полученный непосредственно с помощью солнца, и мы действительно имеем такой спектр, от фиолетового цвета до красного. Мы могли бы создать такой спектр и в том случае, если бы мы пропускали сквозь щель не солнечный свет, а поместили бы здесь раскаленное твердое тело (рис. 17). Тогда бы мы постепенно, по мере того 

Рис.17

как оно доходит до белого каления, получили бы возможность иметь такой спектр. Это безразлично, имеем ли мы солнечный спектр или спектр, возникающий от раскаленного добела тела.

5

Но теперь мы можем создать спектр еще другим, несколько модифицированным способом. Предположим, у нас здесь призма и мы имеем натриевое пламя, то есть испаряющийся металл — натрий (рис. 18). Натрий превращается в газ. Газ горит, улетучивается, и мы получаем спектр от этого испаряющегося натрия. Так возникает нечто очень своеобразное.
Когда мы образуем спектр не от солнца и не от раскаленного твердого тела, но от раскаленного газа, тогда в спектре проявляется очень сильно одно особое место, в котором свет натрия выглядит совсем желтым.

Рис.18

Не правда ли, у нас здесь красный, оранжевый, желтый цвета. Желтая часть спектра у натрия особенно сильно развита. Остальной спектр металла натрия редуцирован, почти совсем не выражен. Так что все, от фиолетового до желтого и от желтого до красного, погашено. И мы получаем внешне видимой одну, совсем узкую желтую полосу или, как говорят, желтую линию. Она возникает как часть всего спектра. Другая часть спектра редуцирована. У самых разных тел находят такие спектры, которые в сущности не являются спектрами, но лишь светящимися линиями. Из этого вы можете усмотреть и обратное: если неизвестно, что, собственно, содержится внутри какого-либо пламени, и возникает подобный спектр, то тогда, если получают желтый спектр, в пламени должен быть натрий. И можно узнать, с каким металлом имеют дело.

6

Если соединить теперь эти два опыта, когда тут образуется световой цилиндр, а тут — спектр, и в то же самое время сюда вставляется натриевое пламя, так что пары раскаленного натрия сочетаются со светом, то возникает такая особенность, которая весьма напоминает то, что я вам показал на опыте Френеля (рис. 19). Можно было бы ожидать, что здесь особенно сильно выступил бы желтый цвет, так как желтый уже находится внутри светового цилиндра и к этому еще присоединяется желтый цвет натрия. Но этого не происходит, а, напротив, желтое от натрия гасит другое желтое, и возникает темное место.

Рис. 19

Итак, там, где ожидалось возникновение еще большего света, возникает темное место! Почему?
Это зависит исключительно от силы, которая развивается. Представьте себе, что возникающий здесь свет натрия был бы так бескорыстен, что просто пропустил бы через себя родственный ему желтый свет; и тогда он должен был бы совсем себя угасить. Но он этого не делает, а, напротив, становится на пути прямо на том месте, где должен проходить желтый свет. Он находится там и несмотря на то, что он желтый, действует не усиливающе, но гасяще, потому что он ставит себя просто как силу на пути, безразличный к тому, есть ли здесь на пути нечто другое или нет. Это все равно. Желтая часть спектра гасится. Возникает темное место. Вы видите отсюда, что нужно лишь снова обдумать то, что здесь происходит. Тогда объяснение возникает из самого льющегося света. Это как раз те обстоятельства, на которые я хотел бы вам указать. — Посмотрите, физик, объясняющий вещи в смысле Ньютона, должен был бы, разумеется, сказать: если у меня здесь белый свет, то есть некая светящаяся полоса, и если я разглядываю эту светящуюся полосу сквозь призму, то она представляется мне таким образом, что я получаю спектр. Он имеет цвета: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый (рис. 20). Посмотрите теперь, что говорил Гёте. Если природа действительно такова, что она создала свет, сделав его составным, то можно было бы предположить, что этот свет, проходя через призму, действительно разлагается на свои составные части.

Рис.20

Прекрасно, но при этом те же самые люди, которые говорят, что свет состоит из этих семи цветов как из своих частей, они же утверждают, что тьмы нет совсем, есть лишь отсутствие света. Пусть так, но если я здесь проведу черную полосу на белом и буду глядеть сквозь призму, то я также получу некую радугу, только ее цвета будут расположены иначе. В середине она фиолетовая, и имеется переход с одной стороны в голубовато-зеленое. Здесь я получаю иначе устроенную полосу. В духе теории разложения я должен был бы сказать: черное также разложимо.
Таким образом, я признаю, что тьма — это не только отсутствие света. Тьма должна была бы быть также разложимой.
Она должна была бы также состоять из семи цветов. Это то, в чем заблуждался Гёте, когда он и черную полосу видел семицветной, лишь в другом расположении. Итак, это то, что вновь вынуждает воспринимать феномены такими, какие они есть. Завтра, снова в половине двенадцатого, мы сможем продемонстрировать вам то, что сегодня я, к сожалению, мог разъяснить лишь теоретически.

7