Это и было особой задачей Центральной Европы: освободить теософию от специфических свойств, которые она приобрела на европейском Западе. Это было нашей миссией – в полной, полной чистоте извлечь ее из всех частных интересов. И чем больше вы будете углубляться в эти вещи, вы найдете, что в некотором отношении я и сам был в положении, позволяющем высвободить из всякого частного интереса все то, что было мне дано высказать по духовным вопросам. Мои дорогие антропософские друзья, это лишь символическое указание, но, говоря символически, мне было достаточно лишь следовать за тем, что существовало как непосредственный импульс в современной инкарнации; поймите меня правильно, это просто передается определенный факт: внешние представители, например, крови, из которой я происхожу, они были родом из немецких областей Австрии; но там я не мог родиться; я родился в славянской области; в области, которая была совершенно чужда всей той среде, всем тем особенностям, из которых исходили мои предки. Таким образом— я хочу это привести лишь в качестве символа – в начале моей современной инкарнации мою душу именно символически-образно само собой осеняло сознание, что в Центральной Европе нашим призванием является освобождение теософии от всякого частного интереса, так что в Центральной Европе она действительно предстает нам как божество, как нечто совсем, совершенно освобожденное от всего человеческого божественное, которое так же относится к человеку, живущему здесь, как и к живущему там, – и так должно быть всегда.

10

Наш идеал, мои дорогие друзья, как бы легко он ни произносился, всегда должен быть перед нами, потому что его труднее воплотить, чем произнести; как наш идеал перед нами должны пребывать истина и искренность, неприкрашенная Божественная истина. И может быть, мои дорогие друзья, если мы укрепимся в таком стремлении, мы как раз найдем путь – не для нас, а для того, что по отношению ко всей миссии Европы было вне-лично в Центральной Европе – найдем путь для этой Божественной антропософии на Восток. И здесь, описывая, я бы сказал, дальнейший путь, на котором антропософия укрепилась на Западе, идет через Европу и должна достичь Востока, – здесь я опять хотел бы четко, отчетливо вставить слова: "чувство ответственности". Культуры развиваются в мире так, что словно в духовной оболочке одна культура развивается в другой. Одна культура связывает себя с другой. Тем, что в Центральной Европе антропософия должна была стать такой внеличной, она приобрела совершенно определенный характер духовности; характер духовности, освобожденный от всяких интересов. И от этого, мои дорогие антропософские друзья, эта антропософия обладает чем-то суховатым, что бывает свойственно всему, что не причастно обособленным интересам; поэтому она не придется по душе тем, кто не в состоянии открыть свое сердце чему-то, что не служит частным интересам.

11

Духовное же, которое живет в ней, может быть найдено лишь душой, которая испытывает жажду по этому духовному, которая томится по нему. И здесь, мои дорогие друзья, будет уместно сказать, что я встретил в самом духовном мире Душу, в очень сильной степени томящуюся по тому духу, который выражает себя в антропософии. Я встретил эту душу в чисто духовном мире. Когда мы подымаемся в ряду Иерархий к духам отдельных народов и говорим меж духов отдельных народов о народных душах, то среди народных душ, которые в наше время, так сказать, еще молоды и подлежат, как и всякое существо, дальнейшему развитию, мы подходим к Русской народной душе. От этой Русской народной души я знаю о ее томлении по тому духу, который открывает себя в антропософии. Всем своим существом, всеми своими развивающимися силами она стремится к нему. Я говорю о чувстве ответственности, потому что вы, мои дорогие теософские друзья, являетесь детьми этой Русской народной души. Она вершит и действует в вас и вы ответственны перед ней. Ответственны! – учитесь это понимать. Отнеситесь к моим словам непредвзято. Не обижайтесь; много, много и часто говорила ко мне эта Русская народная душа. Особенно трагично выступили предо мной ее сообщения в 1900-х годах; особенно трагично тогда по той причине, что в них, мои дорогие друзья, проступало нечто, что я сам смог правильно уяснить себе лишь много позже; в них проступало, как мало, в сущности, еще и в наши дни эта Русская народная душа встречает понимания. В Западной Европе мы познакомились со многим, многим, идущим из России; и многое, многое из России произвело на нас большое, сильное впечатление. Мы узнали великие импульсы Толстого, узнали так глубоко захватившую Западную Европу психологию Достоевского и, наконец, мы познакомились с таким духом, как Соловьев, о котором повсюду в его трудах получаешь впечатление: он и сам таков, как он пишет. И весь род и образ его творчества получает верное освещение лишь тогда, когда чувствуешь за ним присутствие Русской народной души. Эта Русская народная душа, она в состоянии сказать много, много больше, чем это мог сделать сам Соловьев, потому что в нем наше сердце чувствует еще слишком много воспринятого от Западной Европы.

12