Плутарх сообщает, что в мистериях "можно найти величайшие откровения и указания относительно истинной природы демонов". От Цицерона же мы узнаем, что в мистериях, "если они объяснены и приведены к своему истинному смыслу, познается больше природа вещей, нежели природа богов" (Плутарх, "Об упадке оракулов" и Цицерон, "О природе богов"). Из таких сообщений ясно, что для Мистов существовали относительно природы вещей высшие откровения, чем какие могла давать народная религия. А отсюда можно вывести, что и демоны, т.е. духовные существа, и сами боги нуждались в объяснении. Следовательно, Мисты восходили к существам более высокого порядка, чем демоны и боги. И это лежало в самой сущности мудрости мистерий. Народ представлял себе богов и демонов в образах, содержание которых было целиком взято из чувственно-реального мира. Не должен ли был прозревающий в сущность вечного начать сомневаться в вечности подобных богов? Как мог Зевс народного представления быть вечным, раз он носил в себе все свойства преходящего существа?

15

Для Миста одно было ясно: к своему представлению о богах человек приходит иным способом, чем к представлению о вещах. Предмет внешнего мира вынуждает меня составить о нем вполне определенное представление. В противоположность этому образование представлений о богах заключает в себе нечто свободное, даже произвольное, так как здесь отсутствует принудительность внешнего мира. Размышление учит нас, что, представляя себе богов, мы представляем себе нечто, для чего нет внешней проверки. Это создает для человека известную логическую неуверенность; он начинает чувствовать себя самого творцом своих богов. Да, он спрашивает сам себя: каким образом достигну я того, чтобы в моих представлениях подняться над внешней действительностью? Мист должен был отдаваться подобным размышлениям. И эти сомнения были для него законными. Рассмотрим, - мог он подумать, - все представления о богах. Разве не похожи они на существа, встречаемые в чувственном мире? Не человек ли сам для себя создал их, отвлекши от чувственного явления те или иные свойства или приписав их ему? Дикарь, любящий охоту, создает для себя небо, где происходят славные охоты богов. Грек населил свой Олимп божественными личностями, образы которых находятся в хорошо знакомой греческой действительности.

16

С суровой логикой указал на этот факт философ Ксенофан (575-480 до Р.Х.). Нам известно, что древнейшие греческие философы вполне зависели от мудрости мистерий. Это будет еще яснее доказано, начиная от Гераклита. Поэтому слова Ксенофана могут быть без дальнейших объяснений приняты за убеждение Мистов. Он говорит: "Люди думают, что боги сотворены по их образу, что они обладают их чувствами, их голосом и телом. Но если бы быки или львы имели руки, чтобы писать ими картины и работать, как люди, то они стали бы изображать богов и тела их тоже по своему собственному образу; лошади изобразили бы их в виде лошадей, а быки в виде быков". С подобным сознанием человек может начать сомневаться во всем божественном. Он в состоянии отклонить вымыслы о богах и признать реальным только то, к чему его вынуждают чувственные восприятия. Но Мист не делался подобным скептиком; он понимал, что такой человек подобен растению, которое бы сказало себе: мой яркий цветок не нужен и бесполезен, ибо я завершено вполне своими зелеными листьями; то, что я еще прибавлю к ним, умножит их лишь обманчивым призраком. Но столь же мало мог Мист и оставаться при созданных таким образом богах, при народных богах. Если бы растение могло мыслить, оно бы поняло, что силы, создавшие зеленые листья, предназначены также и на создание яркого цветка. И оно бы не поленилось исследовать эти самые силы для того, чтобы их увидеть. Так же поступал и Мист с народными богами. Он не отрицал их, не объявлял их бесполезными, но он знал, что они созданы людьми. Те же естественные силы, та же божественная стихия, творящие в природе, творящие и в мистике, и создают в нем представления о богах. Он хочет созерцать эту божественно творческую силу. Она не похожа на народные божества, она есть нечто высшее. И на это также указывает Ксенофан: "Среди богов и людей есть некий высший бог, не похожий на смертных ни телом, ни мыслями".

17

Этот бог и был богом мистерий. Его можно назвать "сокровенным богом", так как он нигде не находим для человека, обладающего одной лишь чувственностью. Обрати взор твой на предметы: ты не найдешь божественного. Напряги свой рассудок: ты сможешь увидеть законы, по которым возникают и уничтожаются вещи, но и рассудок не покажет тебе божества. Пропитай свою фантазию религиозным чувством: ты создашь себе образы, которые сможешь принять за богов, но твой рассудок разрушит их, показав, что ты сам создал их, взяв материал из чувственного мира. Пока ты рассматриваешь окружающие тебя вещи, как рассудочный человек, до тех пор ты должен оставаться отрицателем бога. Ибо бог не открыт для чувств твоих и не открыт для рассудка, объясняющего тебе чувственные восприятия, но зачарован в мире. И чтобы найти его, ты должен воспользоваться его собственной силой; эту силу ты должен пробудить в себе. Вот учение, которое получал посвящаемый. Теперь начиналась для него великая мировая драма, которой он поглощался живым. Эта драма заключалась не в чем ином, как в освобождении зачарованного бога. Где бог? Вот вопрос, горевший в сердце Миста. Бога нет, но есть природа. В природе надо обрести его. В ней нашел бог свою зачарованную гробницу. В высшем смысле понимал Мист слова: "Бог есть любовь". Ибо бог довел эту любовь до ее наивысшего предела. Объятый бесконечной любовью, он отдал сам себя; он излился в мир, раздробил себя в многообразии вещей; они живут, а он не жив; он покоится в них, и человек может пробудить его. Если он хочет вызвать его к существованию, то должен творчески освободить его.

18

Теперь человек смотрит внутрь себя самого. Как сокровенная творческая сила, еще лишенная бытия, бьется в его душе божественное. Это область, где вновь может ожить зачарованный бог. Душа есть мать, которая от природы может зачать бога. Пусть душа оплодотворится, она родит божественное. Бог рождается от брака души с природой. И тогда он уже больше не "сокровенный" бог, а явленный. Он обладает жизнью, ощутимой жизнью, обитающей среди людей. Это расколдованный бог, отпрыск заколдованного. Он не тот великий Бог, который был, есть и будет; но в известном смысле он его откровение. Отец спокойно пребывает в сокровенном; для человека из собственной его души рождается сын. Тем самым мистическое познание является реальным событием в мировом процессе. Оно есть рождение бога, событие столь же действительное, как и любое природное событие, только на высшей ступени. В этом и заключается великая тайна Миста, что он сам создает своего бога; но перед этим он подготовляется, чтобы также и признать этого им сотворенного бога. У немиста отсутствует ощущение отца этого бога. Ибо отец покоится, заколдованный. И девственнорожденным кажется сын. Кажется, что душа родила его, не будучи оплодотворенной. Все прочие ее порождения зачаты от чувственного мира; там отец видим и осязаем. Он обладает чувственной жизнью. И только единый бог-сын зачат от самого вечного, сокровенного бога-отца.

19