Мысли, которые я высказываю в этой книге, соответствуют моим исследованиям мировоззрения Гёте. Картину этого мировоззрения я снова и снова изучал в продолжении многих лет. Особенно притягивало меня видение тех откровений, которые природа о своей сущности и своих законах вызывала в тонких чувственных и духовных органах Гёте. Я научился понимать, почему Гёте считал эти откровения настолько большой удачей, что порой оценивал их выше, чем свои поэтические дары. Я вживался в ощущения, пронизывавшие душу Гёте, когда он говорил, что «ничто не побуждает нас думать о самих себе больше, чем тогда, когда значительнейшие для нас вещи, особенно характерные виды природы, мы снова видим после длительного перерыва и сравниваем тогдашние впечатления с воздействием их на нас теперь. Тогда мы замечаем, что объекты проявляются ярче, что, если раньше мы связывали с ними свои чувства, радость и страдание, веселье и растерянность, то теперь, отступая со своей эгоистичностью назад, мы возвращаем принадлежащее им право быть собой, мы в большей степени знакомимся с их особенностями и, по мере знакомства с их свойствами, больше их ценим. Первый вид восприятия характерен для художественного взгляда, второй – свойственен естествоиспытателю, и, в конце концов, хотя поначалу и не без боли, я должен всё же признать себя счастливым в том, что по мере постепенного угасания первого, второе, в видении и духе, развивается всё сильнее».

1

Для того, чтобы полностью понять содержание стихов Гёте, надо понять те впечатления, которые он получил от проявлений природы. Тайны, подслушанные им в ходе мирового становления, живут в его художественных творениях, открываясь лишь тем, кто прислушивается к тем сообщениям, которые поэт делает о природе. Тот, кто не знаком с наблюдениями природы Гёте, не может погрузиться в глубины его творчества.

2

Такие чувства подвигали меня к работе над гётевскими исследованиями природы. Эта работа, прежде всего, позволила созреть тем идеям, которые более десяти лет назад я изложил в кюршнеровской «Немецкой национальной литературе».  То, что было начато тогда, я развил в трёх последующих томах «естественно-научных трудов Гёте», последний из которых появится перед общественностью в эти дни. Те же чувства руководили мной, когда я много лет назад взял на себя задачу собрать часть естественно-научных трудов Гёте для большого веймаровского издания Гёте. Мысли, которые я привнёс в эту работу и которые родились в ходе этой работы, составляют содержание представляемой книги. Я позволю себе назвать это содержание живым, в полном смысле этого слова. Я пытался приблизиться к идеям Гёте с многих отправных точек. Я разжигал в себе все таившиеся во мне очаги неприятия способа видения Гёте, чтобы сохранить собственную индивидуальность перед мощью этой личности. И чем больше я выстраивал своё собственное, собственным трудом завоёванное, мировоззрение, тем больше, мне казалось, я понимал Гёте. Я пытался найти свет, который пронизывает и те пространства души Гёте, которые оставались в темноте для него самого. Я хотел вычитать между строк в его работах то, что должно было сделать его полностью для меня понятным. Я пытался открыть силы духа, владеющие им, но самим им не осознаваемые. Я стремился проникнуть в сущность черт характера его души.

3

Наше время любит оставлять в мистическом полумраке идеи, касающиеся психологического рассмотрения какой-либо личности. Ясность мысли в таких вещах как трезвая разумная мудрость теперь презирается. Люди полагают проникнуть глубже, рассуждая об односторонней мистической пропасти душевной жизни, о демонических силах в личности. Должен признать, это неудачное увлечение мистической психологией кажется мне поверхностной. Оно присуще людям, в которых содержание мира идей не вызывает никаких ощущений. Они не способны опуститься вглубь этого содержания, они не чувствуют тепла, исходящего от него. Поэтому они ищут это тепло в неясности. Кто в состоянии вжиться в светлые сферы мира чистой мысли, тот ощутит в них то, что нельзя ощутить больше нигде. Таких личностей как Гёте может познать лишь тот, кто способен принять в себя идеи, владеющие ими, в их прозрачной ясности. Тому, кто любит в психологии ложную мистику, мой способ рассмотрения, вероятно, покажется холодным. Но моя ли вина в том, что я не могу считать темное, неопределённое и глубоко-мысленное одним и тем же? Я пытаюсь представить идеи, преобладавшие в духе Гёте как действенные силы, в той чистоте и ясности, в какой они являлись мне. Возможно также, что проведённые мною линии, нанесённые мною краски покажутся кому-то слишком простыми. Но я полагаю, что всякое великое лучше всего характеризуется своей монументальной простотой. Какие-либо завитушки и привески вносят в рассмотрение лишь путаницу. Мне важны не побочные мысли, к которым привели Гёте те или иные незначимые переживания, а основная направленность его духа. Этот дух может пользоваться и различными ответвлениями, но основная тенденция распознаётся всегда. И ей я стараюсь следовать. О тех, кто полагает, что регионы, через которые я прошёл, покрыты льдом, я думаю, что их сердце осталось дома.

4

На обвинение в том, что я представляю лишь те стороны гётевского мировоззрения, на которые мне указывают мои собственные мышление и восприятие, могу ответить только то, что другую личность я желаю рассматривать так, как она должна мне являться, в соответствии с моим собственным существом. Объективность авторов, которые, представляя идеи других, хотят отречься от самих себя, я ценю невысоко. Полагаю, что они могут нарисовать лишь матовые, не отличающиеся яркостью красок, картины. В основе любого истинного представления лежит борьба с другим мировоззрением. И полностью побеждённый будет не лучшим представителем. Чуждая власть должна завоевать внимание; но собственное оружие должно всё же свои функции выполнять. Поэтому я безоговорочно утверждаю, что, на мой взгляд, образ мышления Гёте ограничен. Что есть области познания, которые остаются для него закрытыми. Я показал, какое направление должно избрать наблюдение мировых явлений, если оно хочет проникнуть в области, в которые Гёте не вступал, или в которых он, вступив, блуждал в неуверенности. Так интересно следовать путями великого духа; но я хотел бы следовать за кем-то лишь настолько, насколько он стимулирует меня самого. Поскольку ценны не наблюдение, не познание, а жизнь, собственная деятельность. Чистый историк – это слабый, бессильный человек. Историческое знание крадёт энергию, напряжение собственного действия. Тот, кто хочет всё понимать, сам останется никем. Только то, что приносит плоды – истина, сказал Гёте. Насколько плодовит Гёте для нашего времени, настолько и необходимо вживаться в мир его мыслей и чувств. И я думаю, из последующего будет видно, что в этом мире мыслей и чувств скрывается бесконечное число, ещё не открытых сокровищ. Я указал на места, где Гёте оставил современную науку далеко позади. Я говорил о нищете современного мира идей, противопоставляя ему богатство и полноту мира идей Гёте. В мышлении Гёте таятся зёрна, которые современное естествознание должно привести к созреванию. Для него это мышление может служить примером. Оно обладает огромным банком наблюдений. Но содержанию этих наблюдений современное естествознание не находит достаточного идейного соответствия. Я надеюсь, из моей работы будет видно, как мало пригоден способ мышления современного естествознания для критики Гёте, и как многому оно может у него научиться.

Рудольф Штайнер

5