Гёте рассматривает мир лишь до определённой границы. Он наблюдает явления света и цвета и доходит до пра-феномена; он пытается ориентироваться в многообразии растений и приходит к своему чувственно-сверхчувственному пра-растению. Но от пра-феномена, или пра-растения, он не поднимается к высшим принципам объяснения. Это он оставляет философам. Он удовлетворён, когда «находится на эмпирической высоте, откуда, оглядываясь назад, он может обозреть все ступени проделанного опыта, и, смотря вперёд, если не войти, то по крайней мере, заглянуть в царство теории». Гётевское рассмотрение реальности доходит до той границы, где ему становятся видны идеи. Как соотносятся эти идеи; каким образом одна идея исходит из другой; на этих вопросах, лишь возникающих на эмпирической высоте, Гёте останавливается. «Идея является вечной и единственной», полагает он, «то, что нам необходима множественность, это уже нехорошо. Всё, что мы воспринимаем и о чём можем говорить, является лишь манифестациями этой идеи». Но, поскольку в своём проявлении идея выступает как множественность отдельных идей, например, идея растения, идея животного, то они должны быть сводимы к основной форме, как растение сводима к листу. Отдельные идеи также различны только в своём проявлении; по своему существу они идентичны. То есть, в смысле гётевского мировоззрения, о метаморфозе идей можно говорить так же, как о метаморфозе растений. Философом, который пытался представить эту метаморфозу идей, является Гегель. Благодаря этому, он является философом гётевского мировоззрения. Он исходит из простейшей идеи чистого «Sein» (чистого бытия). В ней истинный облик мирового проявления содержится полностью. Его же богатое содержание становится малокровной абстракцией. Гегеля упрекали в том, что из этого своего чистого «Sein» он выводит весь, полный содержания, мир идей. Но чистое бытие, «согласно идее», содержит в себе весь мир идей, как лист, согласно идее, содержит в себе целое растение. Гегель прослеживает метаморфозы идеи от чисто абстрактного бытия до ступени, на которой идея непосредственно становится реальным явлением. В качестве этой высшей ступени он видит появление самой философии. Поскольку в философии действующие в мире идеи рассматриваются в своём собственном первичном образе (ureigenen Gestalt). Говоря языком Гёте, можно было бы сказать примерно так: философия – это идея в её наибольшем расширении; чистое бытие – это идея в её максимальном сжатии. То, что Гегель видит в философии совершеннейшую метаморфозу идеи, доказывает, что он так же далёк от истинного самонаблюдения, как и Гёте. Предмет достигает своей высшей метаморфозы, когда он раскрывает своё полное содержание в восприятии, в непосредственной жизни. Философия, однако, содержит в себе идейное наполнение мира не в форме жизни, а в форме мыслей. Живая идея, идея как восприятие, доступна только человеческому самонаблюдению. Философия Гегеля не является мировоззрением свободы, поскольку она ищет содержание мира, в его высшей форме, не на основе человеческой личности. Это причина того, что любое содержание становится чисто индивидуальным. Гегель ищет не это индивидуальное, а общее, видовое. Поэтому он видит исток морального не в человеческом индивидууме, а в лежащем вне человека мировом порядке, который должен содержать моральные идеи. Человек не даёт себе свои моральные цели, а он должен интегрировать себя в моральный мировой порядок. Одиночное, индивидуальное для Гегеля, как раз, плохое, оно настаивает на своей отдельности. Только в целом оно обретает свою значимость. Это образ мыслей буржуазии, полагает Макс Штирнер, «и ваш поэт Гёте, как и ваш философ Гегель, прославляли зависимость субъекта от объекта, послушание перед объективным миром и пр.». Этим он, в свою очередь, продвигал другой односторонний вид представлений. У Гегеля, как и у Гёте, отсутствовало представление свободы, поскольку оба они были лишены способности созерцания самой внутренней сущности мира мыслей. Гегель полностью чувствует себя философом гётевского мировоззрения. 20 февраля 1821 года он пишет Гёте: «Простое и абстрактное, то, что Вами так метко названо пра-феноменом, Вы ставите на вершину и затем представляете конкретные явления как нечто, возникшее посредством добавления последующих обстоятельств и воздействий, и направляете весь процесс так, что возникает последовательность от простейших условий к сложным и, явленное, ранжированное таким образом, предстаёт теперь, благодаря такой декомпозиции в своей ясности. Выявить этот пра-феномен, освободить его от других, окружающих его случайных феноменов, - воспринять его, как мы говорим, абстрактно, - я считаю вопросом великого духовного чувства природы, а сам этот процесс – истинной научностью познания в этой области» ... «Но позвольте мне теперь сказать ещё об одном, особом интересе, который для нас, философов, имеет такой выдающийся пра-феномен, а именно, о том, что, как раз, такой препарат мы можем использовать в философии! – Мы, всё же, приучили, наконец, своё, поначалу устричное, серое или совсем чёрное ... абсолютное, к свету и воздуху так, что они стали им желанны, и теперь нам нужны оконные проёмы, чтоб полностью вывести их к свету; наши схемы превратились бы в дым, если бы мы захотели поместить их в такое разнородное запутанное общество антагонистического мира. Тут пра-феномены, как нельзя, кстати; в этой двойственности, умственного и понимаемого из-за своей простоты, и воспринимаемого и ощущаемого из-за своей чувственности, оба мира – наше абструзное [абстрактное] и проявленное бытие, - приветствуют друг друга».

1

Если мировоззрение Гёте полностью и соответствует философии Гегеля, то было бы большой ошибкой одинаково оценивать мыслительные достижения Гёте и Гегеля. В обоих живёт один и тот же образ представлений. Оба избегают самовосприятия. Но Гёте всё же обращал свои размышления на области, в которых недостаток восприятия не вредил. Он также никогда и рассматривал мир идей как восприятие; но он жил в этом мире идей и позволял пронизывать ему свои наблюдения. Гегель рассматривал мир идей как восприятие, как индивидуальное духо-бытие, не в большей мере, чем Гёте. Но свои размышления он направлял, как раз, на мир идей. Поэтому эти размышления по многим направлениям оказались неверными. Если бы Гегель размышлял таким образом о природе, то его мысли, вероятно, оказались бы такими же ценными, как и у Гёте; если бы Гёте захотел создать какое-либо философское мыслительное построение, то его, вероятно, покинула бы способность надёжного наблюдения реальности, которая направляла его, когда он обращался к природе. 

2