Своё недоверие к опыту Платон высказывает с присущей ему замечательной дерзостью: «Вещи этого мира, воспринимаемые нашими чувствами, не имеют никакого истинного бытия: они всегда становятся, но никогда не бывают (sie werden immer, sind aber nie). Они обладают лишь относительным бытием, они существуют только в и посредством соотношений друг с другом; поэтому всё их бытие точно так же можно назвать и небытием. Следовательно они не могут быть и объектами собственно познания. Объектом познания может быть только то, что есть само по себе и всегда неизменно; они же являются лишь тем, что мы принимаем за объект в результате вызванного ими ощущения. Поскольку мы ограничены нашими восприятиями, мы подобны людям, которые сидят крепко связанные во тьме пещеры, не имея возможности повернуть голову, и увидеть что-либо ещё, кроме теней реальных вещей, проводимых сзади между ними и светом костра, и также теней друг от друга, - ведь, каждый тоже является лишь тенью на той стене. И их мудростью было бы, основанное на опыте, предсказание последовательности появления на стене той или иной тени».

1

Воззрение Платона разрывает представление целостности мира на две части, на представления некоего иллюзорного мира и другого, мира идей, который только и может соответствовать истинной, вечной реальности. «То, что единственно может быть названо истинно существующим, потому что существует всегда, не возникает и не исчезает: это идеальные первичные образы тех теней, это вечные идеи, праформы всех вещей. Они не имеют множественности; поскольку каждая, по своему существу, лишь одна, и является праобразом, все отображения, или тени, которого одноимённы ему, отдельные, преходящие вещи одного и того же вида. Им нельзя приписать ни становления, ни увядания; они являются истинно существующими, в отличие от своих скоротечных отображений. Поэтому только они подлежат собственно познанию, так как объектом познания может быть только то, что имеется в любом рассмотрении, а не то, что то есть, то нет, в зависимости от того, смотрят на него или нет». 

2

Различение идеи и восприятия оправдано только тогда, когда речь идёт о способе достижения человеческого познания. Человек должен позволять обращаться к нему вещам двояким образом. Одну часть своей сущности они говорят ему добровольно. Ему надо лишь прислушаться. Это свободная от идей часть реальности. Но другую часть он должен у неё выманить. Он должен привести в движение своё мышление, тогда его внутреннее заполнится идеями вещей. Здесь они высказывают то, что для внешнего взгляда всегда остаётся скрытым. Здесь начинает говорить существо природы. Но причина того, что вещи познаются через созвучие двух тонов, лежит только в человеческой организации. В природе имеется то, что производит оба тона. Непосредственный человек слушает это созвучие. На языке идей своего внутреннего он узнаёт высказывания, с которыми эти вещи к нему обращаются. Только утерявший свою непосредственность истолковывает вещи иначе. Он полагает, что язык его внутреннего принадлежит к другому царству, нежели язык внешнего восприятия. Платон осознал, какой вес имеет для современного мировоззрение тот факт, что мир раскрывается человеку с двух сторон. На основе понимания этого факта он пришёл к выводу, что чувственный мир, рассматриваемый сам по себе, не может быть реальным. Только когда из душевной жизни проглянет свет мира идеального, и человек сможет поставить перед своим духом идею и чувственное восприятие как единое переживание познания, он увидит истинную реальность. То же, что предстаёт чувственному наблюдению, не пронизанному светом идей, является миром кажущимся. В этом смысле, платоновское понимание бросает также свет и на взгляд Парменида об обманчивом характере чувственных вещей. И можно сказать, что философия Платона - одно из самых величественных мысленных построений, когда-либо возведённых человеческим духом. Платонизм – это убеждённость в том, что целью любого познания должно быть освоение, несущих мир и образующих его основание, идей. Тот, кто не способен разбудить в себе это убеждение, мировоззрения Платона не понимает. – Но поскольку платонизм захватил развитие западно-европейской мысли, он показывает ещё и свою другую сторону. Платон не остановился на утверждении иллюзорности чувственного мира, не освещённого светом мира идей, но и, посредством своего изложения этого факта, открыл путь продвижению того мнения, что чувственный мир сам по себе, независимо от человека, является миром кажущимся, и находит свою истинную реальность лишь в идеях. Из этого мнения возникает вопрос: как встречаются идеи и чувственный мир (природа) вне человека? Для того, кто не может признать лишённый идей чувственный мир вне человека, вопрос отношения идеального и чувственного миров является тем вопросом, который должен быть поставлен, и ответ на который должен быть найден, в пределах человеческого существа. И так обстоит дело до гётевского воззрения на мир. Для последнего этот вопрос: «как соотносятся идеи и чувственный мир вне человека?» является нездоровым, поскольку для него никакого чувственного мира (природы) без идеи вне человека не существует. Только человек может отделить идею от чувственного мира и, таким образом, представить лишённую идеи природу. Поэтому можно сказать: для гётевского мировоззрения вопрос о соотношении идей и чувственных вещей, занимающий западно-европейское развитие мысли уже столетия, полностью излишен. И остаток этого, протекающего через западно-европейское развитие мысли, течения платонизма, с которым сталкивался Гёте, например, в вышеприведённом разговоре с Шиллером, и в других случаях, воспринимался им, как нездоровый элемент человеческого представления. То, что он сумбурно высказывал словами, но что жило в его ощущениях и отчасти являлось импульсом, образующим его собственное мировоззрение, было следующее: на то, чему учит здоровое человеческое ощущение, то есть, на то, как соединяются язык восприятия (Anschauung) и язык мышления для явления полной реальности, ломающие себе голову мыслители внимания не обращают. Вместо восприятия того, что говорит человеку природа, они изобретают искусственные понятия об отношении мира идей и мира опыта. Чтоб во всей полноте понять, какое глубокое значение имело это, воспринимавшееся Гёте нездоровым, направление мысли в мировоззрениях, которое встречалось ему и на которое он хотел ориентироваться, нужно принять во внимание, как это вышеупомянутое течение платонизма, испаряющее чувственный мир в иллюзию, и, неверно связывая его, благодаря этому, с миром идей, усилилось в ходе западно-европеского развития мысли, посредством одностороннего философского трактования христианской истины. Поскольку Гёте соединил христианское воззрение с, воспринятым им как нездоровое, течением платонизма, своё отношение к христианству ему оказалось выстроить сложно. Он не вдавался в подробности воздействия отрицаемого им течения платонизма на развитие христианской мысли, но ощущал отпечатки такого воздействия во встречающихся ему видах мышления. Поэтому на формирование его представлений бросает свет рассмотрение, которое прослеживает возникновение таких отпечатков в направлениях мысли, образованных столетия до него. Христианское развитие мысли, через многих своих представителей, стремилось разобраться с вопросом веры в потустороннее и вопросом значения чувственного бытия по-отношению к духовному миру. Если встать на ту точку зрения, что связь чувственного мира с миром идеальным имеет отдельное от человека значение, то попадаешь, с возникающими отсюда вопросами, на позицию рассмотрения божественного мирового порядка. И отцы церкви, которые сталкивались с этими вопросами, должны были разбираться в том, какую роль играет платоновский мир идей в этом божественном мировом порядке. При этом возникает опасность, что то, что в человеческом познании соединяется в непосредственном наблюдении - идеи и чувственный мир, - может считаться разделённым не только вне человека, но и само по себе; что идеи, вне того, что дано человеку природой, имеют также и своё самостоятельное бытие в отделённой от природы духовности. Соединяя это представление, основанное на неверном воззрении на идеальный и чувственный миры, с правомерным взглядом, что божественное никогда не может совершенно осознанно присутствовать в человеческой душе, мы получаем полный разрыв природы и мира идей. Затем то, что всегда необходимо искать в человеческом духе, ищется вне его, в творении. Полагается, что в божественном духе содержатся праобразы всех вещей. Мир становится несовершенным отражением покоющегося в боге совершенного мира идей. В следствие такого одностороннего понимания платонизма, человеческая душа становится отделённой от отношения между идеей и «реальностью». Она распространяет своё правомерно полагаемое отношение к божественному мировому порядку далее и на отношение, живущее в ней, между миром идей и чувственно-иллюзорным миром. Благодаря такому виду представления, Августин пришёл к взглядам, вроде следующего: «Без какого-либо колебания мы веруем, что мыслящая душа не единосущна Богу, поскольку Бог исключает возможность общества, но душа может быть просветлена своим участием в божественной природе». Таким образом, если такой вид представления односторонне преувеличить, человеческая душа лишается возможности свидетельствования идейного мира, как реальной сущности, в рассмотрении природы. А такое свидетельствование будет трактоваться как не христианское. С этим односторонее воззрение платонизма распространяется на само христианство. Платонизм, как философское мировоззрение, позиционирует себя более приближённо к элементу мышления; религиозное же чувство окунает мышление в жизнь чувств и, таким способом утверждает его в природе человека. Так нездоровый односторонний платонизм смог укорениться в процессе западно-европейского развития в жизни человеческой души глубже, чем если бы он оставался просто философией. Столетия развитие мысли стояло перед такими вопросами, как этот: как относится то, что человек образует в качестве идеи, к реальным вещам? Являются ли живущие в человеческой душе, посредством мира идей, понятия лишь представлениями, названиями, не имеющими ничего общего с реальностью? Реально ли само то, что человек получает, воспринимая реальность, и осознаёт своим рассудком? Такие вопросы не являются для гётевского мировоззрения вопросами понимания чего-то, лежащего за пределами человеческого существа. В человеческом рассмотрении реальности эти вопросы вживую разрешаются посредством истинного человеческого познания. И это гётевское мировоззрение должно не только обнаружить то, что в мыслях христианства живёт отпечаток одностороннего платонизма, но и почувствовать свою отчуждённость от настоящего христианства, когда оно предстаёт перед ним пропитанным таким платонизмом. – То что живёт во многих мыслях и то, чем пропитался Гёте для своего понимания мира, - это отрицание направления платонизма, которое он считал нездоровым. То же, что при этом он был открыт для платоновского воспарения человеческой души к миру идей, убеждают нас многие его высказывания в этом направлении. Он чувствовал в себе действенность идеальной реальности, собственным способом рассматривая и исследуя природу; он чувствовал, что природа сама говорит языком идей, когда душа открывается такому языку. Но он не мог признать, что мир идей рассматривается как нечто обособленное, и, благодаря этому, создать себе возможность сказать относительно идеи сущности растения: это не опыт, это идея. Он ощутил, что его духовное око видит эту идею как реальность, то чно так же, как физический глаз видит физическую часть сущности растения. Так в гётевском мировоззрении восстановилось платоновское направление, в своей чистоте идущее к идеальному миру, и преодолено направление, уклоняющееся от реальности. Благодаря такому очертанию своего мировоззрения, Гёте должен был отклонить и то, что в христианских представлениях ему видилось только как трансформированный односторонний платонизм. И он должен был почувствовать, что во многих формах встречающихся ему западно-европейских мировоззрений, не соответствующее действительности христианско-платоновское воззрение на природу и идеи, преодолеть так и не удалось.

3