Гёте рассказывал о разговоре с Шиллером, состоявшемся после их посещения собрания природно-исследовательского общества в Йене. Шиллер был, похоже, не удовлетворен тем, что там было представлено. А предстала ему там некая расчленённость рассмотрения природы. И он заметил, что, как таковая, она никак не приемлема для непосвящённого. Гёте ответил, что «она оставалась бы, наверное, неприемлемой и для посвящённого, и что мог бы найтись и другой способ воспринятия природы, не в виде изолированных друг от друга кусков, а в виде живого целого, стремящегося проявиться в своих частях». И Гёте развил тогда пришедшие к нему великие идеи относительно природы растений. Он набросал перед глазами Шиллера «несколькими характерными росчерками пера некое символическое растение». Это символическое растение должно было отразить сущность, живущую в каждом отдельном растении, в какой бы форме оно не являлось.  Оно должно было показать последовательное становление отдельных частей растения, их происхождение друг из друга и их взаимное родство. Об этом символическом образе растения 17 апреля 1787 года в Палермо Гёте написал следующее: «Такое, ведь, должно, в конце концов, существовать! Откуда ещё я узнал бы, что то или иное существо есть растение, если бы все они не были созданы по одному образцу». Гёте сформировал в себе представление пластически-идеальной формы, раскрывающейся духу, когда он наблюдает общее во всём многообразии растительных форм. Шиллер, рассматривая это построение, которое должно жить не в отдельном растении, а во всех них, качал головой и говорил: «Это не переживание, это идея». Эти слова казались Гёте, пришедшими из другого мира. Он сознавал, что к такому символическому построению его привел тот же способ наивного восприятия, что и к представлению какой-нибудь вещи, которую можно видеть глазами и ощущать руками. Как и отдельное растение, символическое растение, или пра-растение, было для него объективной сущностью. Он полагал, что обязан её появлению не произвольной спекуляции, а непредвзятому наблюдению. Он не мог возразить иначе как: «Это может быть мне очень дорого, иметь идею, не зная об этом, и даже видеть её глазами». И он был очень несчастлив, когда Шиллер отреагировал на это словами: «Как вообще может возникнуть переживание соразмерное идее. Ведь своеобразие последней и состоит в том, что она никогда не может соответствовать опыту».

1

В этой беседе сталкиваются два противоположных мировоззрения. Гёте видит в идее вещи элемент, который непосредственно присутствует в этой вещи, действует и творит в настоящее время. Отдельная вещь принимает, по его мнению, определённую форму потому, что, в данном случае, идея должна выразить себя особым образом. Высказывание о том, что некая вещь не соответствует её идее, для Гёте быссмысленна. Поскольку вещь не может представлять собой нечто иное, чем то, для чего она создана идеей. По-другому думает Шиллер. Для последнего мир идей и мир опыта – два отдельных царства. Опыту принадлежат разноообразные вещи и события, существующие во времени и пространстве. Ему противостоит царство идей как некая по-другому скроенная реальность, которой владеет разум. Потому что свои знания человек получает с двух сторон, извне – посредством наблюдения и изнутри – посредством мышления, - так различает Шиллер два источника познания. Для Гёте же существует только один источник познания, мир опыта, в который включён и мир идей. Для него невозможно сказать: «опыт и идея», поскольку для него идея, благодаря духовному опыту, предстаёт духовному оку так же, как чувственный мир предстаёт физическому.

2

Взгляды Шиллера исходят из философии его времени. Основополагающие же представления, лежащие в основе этой философии и ставшие движущими силами всего западно-европейского духовного образования, нужно искать в Древней Греции. Можно получить картину особой сущности гётевского мировоззрения, если попытаться, полностью исходя из самой этой сущности, как бы обозначить её идеями, взятыми из этого мировоззрения. Этой задаче должны быть просвящены следующие части этой книги. Такому обозначению может помочь предварительное рассмотрение того факта, что об определённых вещах Гёте высказывался, чувствуя себя согласным или не согласным с тем, что думали о жизни природы и духа другие. Многие высказывания Гёте будут понятны только в случае, если мы рассмотрим те виды представлений, с которыми он сталкивался и с которыми вступал в борьбу, чтобы прийти к собственной точке зрения. То, что он думал о том или другом, что он чувствовал относительно того или другого, в то же время даёт объяснение о сущности его собственного мировоззрения. Говоря об этой области гётевской сущности, нужно отразить нечто и из того, что оставалось для него лишь бессознательным ощущением. В упомянутом выше разговоре с Шиллером перед духовным оком Гёте стояло одно из таких противостоящих мировоззрений. И это противостояние показывает, как он воспринимал тот вид представлений, который, прийдя со стороны эллинизма, видит пропасть между чувственным и духовным опытом, и как он, без такой пропасти, видел чувственный и духовный опыт связанными в одной картине мира, опосредовавшей ему реальность. Если попытаться осознать то, что Гёте нёс в себе более или менее бессознательно как отношение к западно-европейскому мировоззрению, то эти мысли будут следующими. В один трагический момент одним из греческих мыслителей овладело недоверие к человеческих органам чувств. Он начал верить в то, что эти органы не доставляют человеку истину, а обманывают его. Он потерял доверие к тому, что ему представляет наивное, беспристрастное наблюдение. Он обнаружил, что мышление говорит об истинной сущности вещей другое, нежели опыт. Трудно сказать, в чьей голове это недоверие укоренилось впервые. Его можно встретить в эллинийской школе философии, первым представителем которой является рождённый в 570-ом году до нашей эры в Колофоне Ксенофан. Самой значительной личностью этой школы был Парменид. Потому что он, с небывалой до него уверенностью, утверждал, что существует два источника человеческого познания. Он объяснял, что восприятия чувств являются обманом и заблуждением, и что человек может прийти к познанию истинного только посредством чистого мышления, не принимающего во внимание опыт. Через то, как эта точка зрения на мышление и чувственный опыт выступила у Парменида, многим последующим философиям была привита та болезнь развития, которой страдает научное образование и сегодня. Рассмотрение происхождения этого вида представлений на Востоке выходит за пределы темы, связанной с гётевским мировоззрением.

3