28

Аполлонической мудрости присуща серьёзность. Как тяжкий гнет, как противостоящую силу ощущает она господство потустороннего, которым обладает лишь в виде образа. Серьезна аполлоническая мудрость, поскольку уверена, что обладает неким свидетельством, пришедшим из потустороннего, пусть даже известие это передается исключительно посредством образов, посредством видений. Аполлонический дух вступает сюда отягощенным грузом собственного познания, ибо он нагружен ношей, ведущей происхождение из иного мира. Он усваивает себе выражение достоинства, ибо перед свидетельствами бесконечного всякий смех бывает вынужден смолкнуть.

114

Однако этот смех характерен для дионисийского духа. Ему ведомо, что все, что он именует мудростью, есть всего только его мудрость, изобретенная им же самим, дабы облегчить жизнь. Его мудростью может быть лишь она и ничего кроме нее, единственной: это средство, позволяющее ему сказать жизни «да». Дух тяжести не по душе дионисийскому человеку, ибо он не облегчает жизнь, но подавляет ее. Доморощенная мудрость — это радостная мудрость, ибо тот, кто сам себе подбирает ношу, выискивает лишь такую ношу, нести которую ему не в тягость. Подобно танцору, дионисийский дух легко движется по миру со своей доморощенной мудростью.

115

«А все же хорошо я отношусь к мудрости, нередко так даже слишком хорошо: поэтому она так сильно и напоминает мне жизнь!

116

У нее — глаза жизни, ее смех, и даже ее золотая удочка³⁴; ну что же мне делать, если они так схожи меж собой?»

34. Образ удочки (и рыбной ловли вообще) нередок у Ницше. Так, в его письме к Ф. Овербеку от 4 октября 1884 г. книги Ницше сравниваются с удочками, на которые ловят людей (тот же образ — в самом начале «По ту сторону добра и зла»), В «Заратустре» удочка упоминается несколько раз: золотая удочка жизни была только что упомянута выше цитируемого места, а также в «Медовой жертве» (часть 4-я; здесь образ рыбной ловли необычайно развернут и ярок): «Необычен мир человеческий, людское море: в него забрасываю я свою золотую удочку, приговаривая «раскройся, человеческая бездна!»». В негативном смысле этот образ встречается в «Отступниках» 3-й части, где герои целыми днями сидят с удочками на болоте, занимаясь явно бесполезным делом.

117

Я заглянул недавно в твои глаза, о жизнь; я увидел, как в твоем ночном взоре мерцает золото — и сердце мое обмерло от этого наслаждения: — увидел я, как на ночных водах мерцает золотой челн, эта тонущая, захлебывающаяся и вновь подмигивающая скорлупка-колыбель!

118

На мои ноги, охочие до пляса ноги, бросила ты взгляд, свой смеющийся, вопросительный, томный колышущийся взгляд, взгляд-колыбель;

119

Лишь пару раз грохотнула ты в погремушки своими изящными руками — и мои ноги ходуном заходили от плясового задора.

120

Пятки мои сами собой задрались, а носки научились тебе повиноваться: ведь уши танцора — у него на носках!»

(«Заратустра», части 2-я и 3-я, «Плясовые песни»)

121