Господа, поскольку эту нашу лекцию отделяет от предыдущей довольно значительный промежуток времени, мне хотелось бы вернуться к тому, что мы обсу­ждали в последний раз. Тогда я попытался главным образом изложить вам, в каком отношении друг к другу в жизни находятся сон и бодрствование. Я говорил вам, что в мозгу у нас содержатся маленькие образования, называемые клетками, а также рисовал вам их формы. Клетки имеют (см. рисунок8) белковое тело и отрост­ки, расположенные звездообразно. Но эти отростки неодинаковы. Один из них длиннее, другой короче. Вблизи находится другая такая клетка, у нее тоже есть такие отростки, затем третья, тоже с отростками, и эти отростки, эти нити, исходящие из круглых клеток, пе­ресекаясь друг с другом, образуют сеть. Так что мозг в сущности представляет собой некое сетчатое изделие, невооруженным глазом его не увидеть, надо исполь­зовать сильное увеличение, он построен в виде сетки, и в этой сетке размещаются маленькие шарики.

Рисунок 8

1

Видите ли, эти мозговые клетки, в сущности, напо­ловину мертвы. Это бросается в глаза наиболее силь­но. Ведь такие маленькие существа, как эти мозговые клетки, проявляют подвижность, если они живые. Я рассказывал вам о других клетках, о белых кровяных тельцах, которые плавают подобно маленьким жи­вотным. Они и являются животными; те выглядят точно так же. Но они плавают кругом и питаются. Ес­ли в крови есть нечто, чем они могут питаться, они вбирают это в себя. Они протягивают свои щупальца и всасывают это в свое собственное тело. Все они стру­ятся, плывут сквозь наше тело, подобно ручейкам. Так в нашей крови плавают, циркулируя повсюду, на­половину мертвые и наполовину живые клетки.

2

Дело обстоит так, что когда мы бодрствуем, эти мозговые клетки действительно становятся почти со­всем мертвыми. И только благодаря тому, что клетки мозга являются мертвыми, мы можем мыслить. Если бы мозговые клетки были более живыми, мы мыслить не могли бы. Это можно увидеть из следующего. Во время сна эти мозговые клетки немного оживают; именно тогда, когда мы не думаем, когда мы спим, моз­говые клетки начинают немного оживать. От этого, однако, они не приходят в движение, поскольку рас­положены рядом друг с другом и не могут уступить друг другу место. В ином случае, если бы они начали передвигаться, мы бы вообще не смогли проснуться.

3

Если кто-либо страдает слабоумием и, следова­тельно, не в состоянии мыслить, при исследовании после смерти его мозговых клеток обнаруживается следующее: эти мозговые клетки у человека, ставше­го слабоумным, начали жить, бурно разрастаться. Они стали мягче, чем должны они быть у нормального че­ловека. Поэтому в случае приобретенного слабоумия говорят о размягчении мозга, и выражение «размяг­чение мозга» не так уж плохо.

4

Если без предубеждения изучать живого человека, то говорят так: жизнь, которая есть в нем, эта телесная жизнь, не может вызывать его мышления, ибо именно отмирание должно возникать в мозгу, когда человеку приходится мыслить. Дело именно в этом. Если бы со­временная наука развивалась правильным образом, если бы она правильно функционировала, тогда эта наука не могла бы стать материалистической, посколь­ку тогда она из самих свойств человеческого тела уви­дела бы, что духовное в нем проявляет наиболее ожив­ленную деятельность именно тогда, когда телесное отмирает, как это происходит в мозгу. Можно было бы строго научным образом указывать на душу и дух.

5

Ночью, когда мы спим, мозговые клетки становят­ся немного живее. Поэтому мы в это время не можем мыслить. А белые кровяные тельца приобретают боль­шую подвижность, когда мы бодрствуем. В этом состо­ит различие между сном и бодрствованием. Следова­тельно, мы бодрствуем, когда наши мозговые клетки находятся в подавленном, расслабленном состоянии, почти мертвы; тогда мы можем мыслить. Мы засыпа­ем и не можем мыслить, когда наши белые кровяные тельца немного умирают, приглушаются, в то время как клетки мозга немного оживают, проникаются жиз­нью. Следовательно, человек должен — в смысле сво­его тела — нести в себе немного смерти, если ему надо мыслить, если ему надо жить душой, жить душевно.

6

Видите ли, господа, нет ничего удивительного в том, что современная наука не проникает в эти вещи, ибо она развивалась совершенно особым образом. Если у вас будет возможность увидеть то, что мне приходилось наблюдать, например, в Оксфорде — именно в Оксфорде мне довелось прочесть ряд лекций, а Окс­форд является одним из главных высших учебных заве­дений Англии, — вам бросится в глаза, что это высшее учебное заведение в Оксфорде устроено совершенно иначе, нежели наши высшие учебные заведения здесь, в Швейцарии, в Германии или в Австрии. Это высшее учебное заведение в Оксфорде, университет, носит еще совершенно средневековый характер, абсолютно сред­невековый характер. Этот средневековый элемент там настолько силен, что люди, получающие там ученую степень доктора, получают при этом мантию и берет. У каждого университета свой собственный покрой и мантии, и берета. Можно отличить бакалавра или док­тора Оксфорда от бакалавра или доктора Кембриджа, поскольку покрой мантии и берета там другой. Причем эти мантию и берет люди обязаны надевать в торже­ственных случаях, при этом каждый знает: кто из при­сутствующих имеет отношение к какому университету. Это именно так, ведь в Англии вообще сохранилось много таких средневековых традиций, например у судей; находясь при исполнении служебных обязанно­стей, они еще обязаны носить парик; парик есть знак сопричастности, сопринадлежности этому. Так что вы видите, тут еще вполне сохраняются средневековые традиции. На континенте, в Швейцарии, Австрии, Гер­мании это уже не имеет места. Там не получают ман­тии, а судьи больше не носят париков. Насколько мне известно, и в Швейцарии этого тоже не делают. Все это для человека с континента выглядит весьма забавно. Он формулирует это просто: у, ну, тут еще царит глубо­кое средневековье. Все эти бакалавры, все эти доктора шествуют по улице в своих мантиях и беретах и так да­лее. Но это означает и нечто совсем другое. Видите ли, наука там тоже еще находится в формах, которые были присущи средневековью. Это означает, что все развивае­мое там носит в высшей степени симпатичный характер, если сравнивать это с современной высшей школой, где все предано забвению — хотя, поймите меня правильно, я вовсе не желал бы снова вводить мантии и береты, — итак, по отношению к тому, что представляют собой дру­гие высшие учебные заведения, все вышеописанное но­сит в высшей степени симпатичный характер, это нечто цельное. Средневековье действительно сохраняется во всех формах. Это нечто цельное. Однако в средние ве­ка можно было изучать все что угодно, за исключением проблем, выводящих за пределы внешнего мира; это ре­лигия считала своей монополией. И это до сих пор чув­ствуется в Оксфорде. Лишь только кто-либо заговорит откровенно, захочет сказать что-то о сверхчувственном мире, он натолкнется на холодную сдержанность.

7