Именно когда мы, в силу родства или других обстоятельств, подходим к ребёнку дошкольного возраста в качестве воспитывающего руководителя, мы в чрезвычайно сильной степени чувствуем по отношению к этому ребёнку обязанность - суметь подойти с пониманием ко всему человеческому жизненному пути. Поэтому мне всегда было особенно больно от того, что мы на первых порах смогли получить для приёма в нашу Штуттгарскую Вальдорфскую школу лишь детей, уже достигших принятого в Средней Европе школьного возраста.

1

Мне бы это доставило глубокое удовлетворение, если бы в Свободную Вальдорфскую школу уже можно было бы принимать также и детей младшего возраста. Не говоря уже о прочих трудностях, учреждению такого рода школы для детей младшего возраста противостояло также, главным образом, то, что мы во всех областях нашего антропософского движения страдали от чрезвычайно сильного денежного недостатка, и этот сильный денежный недостаток оставляет нам разве что надеяться, что если в будущем Вальдорфским школам не будут слишком враждебно противостоять, мы придем также и к тому, чтобы принимать в эту Вальдорфскую школу также и детей младшего возраста.

2

Ребёнок младшего возраста - это ведь человек, который в первые годы меньше всего доступен внешнему миру и тому, что мы, находящиеся вовне люди, пытаемся делать по отношению к этому ребёнку. И, особенно в начальном возрасте - он как бы совсем закрывает врата своей душевной жизни перед внешним миром, именно в силу того, что он развивает в начальном возрасте против всего, что должно предприниматься в отношении его из воли другой личности. В первоначальное время своей жизни человек совершает - это можно сказать без всяких ограничений - просто то, что он хочет. Если только взрослый себе в этом верно признаётся, он должен также признать, что по отношению к тому, что хочет ребёнок, он - в высшей степени бессилен, именно - в отношении ко всему тому, что выйдет из ребёнка на более позднем, иногда - на его позднейшем жизненном пути.

3

Вы, вероятно, знаете, что задолго до того, как я пришёл к публикации в узком смысле антропософской литературы, в начале девяностых годов прошлого столетия я опубликовал мою "Философию свободы". Эта "Философия свободы" хочет быть действительным рассмотрением именно того в человеке, также и в социальном отношении, что в человеке развивается в импульс свободы, в импульс всей, полной человеческой личности.

4

Исходя именно из таких предпосылок, направляя взгляд прямо на то, как мы, собственно, предстоим перед ребёнком дошкольного возраста, мы уже должны поднять вопрос о свободе, и, с другой стороны - вопрос о судьбе. Можно уже сказать: если поистине заглянуть в человеческое сердце, то это уже возвестит нам, что большая часть земного жизненного счастья, чувства своей человеческой ценности и человеческого достоинства - зависит от сознания свободы, которое человек может иметь в своей собственной груди. И антропософское познание указывает нам, что цель земной жизни заключается именно в том, чтобы во многих качествах, которые человек развивает, когда он строит себя из духовно-душевного мира перед рождением или перед зачатием, и которые он опять-таки проживает (durchlebt) после смерти, чтобы человек во всех этих качествах именно на протяжении своей земной жизни и только на протяжении её - благодаря использованию своей телесности, благодаря погружению в неё - изживал импульс свободы. Свободным существом человек может стать лишь на Земле, и может принести в другие миры лишь столько свободы, сколько он усвоил на Земле. Если мы с этим чувством - а чувства, ведь - важнейшие силы для художника воспитания и преподавания, если с этим чувством мы подойдём к ребёнку дошкольного возраста, тогда мы должны спросить: как себя вести, чтобы этот ребёнок позднее мог достичь полного обладания своим сознанием свободы? И - с другой стороны, если мы достаточно непредвзяты - мы легко усмотрим уже из внешней жизни, что антропософское возрение возвышает до полной достоверности то, что человек, несмотря на свою свободу, имеет судьбу, имеет то, что обозначают восточным именем "Карма".

5

Предположим, однажды в позднейшей жизни человек встречает личность, которую он прежде совсем не знал, которая затем глубоко вмешивается в его судьбу и с которой он, в частности, вероятно, завяжет совместную жизнь. Прежде всего, это выглядит так, как если бы к этой личности привели случайности жизни. Но если потом, без всякой антропософской духовной науки рассмотреть жизнь в обратном порядке, будет найдено примечательным образом то, что все сделанные перед тем возможные шаги представляются в гармонии с тем, что казалось здесь совершенно случайным. Это фактически, задним числом, производит впечатление, как если бы путь к этой личности - планомерно разыскивался. Старый друг Гёте, Кнебель, оглядываясь на свою жизнь в более позднем возрасте, из глубочайшей души сделал замечание: если в более позднем возрасте оглянуться на свою жизнь, всё, собственно, представляется как бы разыгранным по единому плану. Всё - подходит друг к другу. - И поскольку здесь во все наши отдельные поступки воткана наша воля, то можно, собственно, везде видеть, как жизнь подступает к нам согласно судьбе. Можно было бы привести ещё много личностей, кроме Кнебеля, которые, при чисто внешнем рассмотрении жизни, приходят к такому убеждению. Тогда будет видно, что внешние рассмотрения жизни, также и в отношении таких отвлеченных истин, как истина кармы, производят впечатление доказательств. Но исходя именно с этой точки зрения, будучи руководителем и воспитателем ребёнка дошкольного возраста, нужно всё же задать вопрос: являешься ли именно ты - и этот вопрос особенно встаёт перед душой, если речь идёт о детском доме, ибо тогда это должно касаться всех приведённых сюда детей -, являешься ли именно ты предназначенным судьбой для такого важного отношения к детям, каковое имеет место у воспитывающего руководителя? - И тогда встают перед альтернативой: что можно сделать, чтобы, насколько это возможно - пригасить себя, чтобы как можно меньше изливать наше личностное в ребёнка, чтобы мы не испортили ребёнку судьбу, но - побудили его быть в жизни свободным человеком?

6

Как глубоко, всё же, может вмешиваться человек - именно в случае маленького ребёнка - в человеческое существо, становится ясным, если, прежде всего, принять во внимание всё своеобразие первого большого отрезка жизни человека, который простирается от рождения (от эмбриональной жизни мы сейчас отвлечёмся, об этом будем говорить позднее) до смены зубов, приближаясь к седьмому году жизни. Смена зубов делает глубокий надрез на всей человеческой жизни. И те, кто вполне в состоянии наблюдать, увидят, что известная конфигурация мышления, чувствования и воления - после седьмого года жизни выступает такой, какой она до этого не была. Мы привыкли известные представления, которые мы развили ещё и сообразным духу образом, во внешних рассмотрениях материального - применять также и в жизненной практике. Если мы видим известные материальные процессы, которые в известной точке развивают внешне воспринимаемое тепло, которое перед этим не было воспринимаемо и которое также не подведено извне, мы говорим: это тепло было перед этим латентным в материальном и стало затем свободным теплом. Мы, ведь, привыкли говорить о таких вещах при рассмотрении внешних материальных процессов. - Так вот, именно как тепло, которое было прежде латентным, может стать благодаря материальному процессу свободным, так около седьмого года жизни становятся свободными силы ребёнка в мышлении, чувствовании и волении, которые перед тем были вчленены в детский организм, и которые не были перед тем обособленно душевно деятельными. Теперь, после седьмого года жизни, они обособленно душевно деятельны. Перед тем они были деятельными органически, они были связаны с процессами роста и питания. Они из них освободились; они стали душевными.

7