Штутгарт, 1 сентября 1919 года

Теперь мы попытаемся несколько дальше продвинуться в дидактике, бросив более пристальный взгляд, с одной стороны, на учебный план, а с другой стороны, на то, что будет являться материалом занятий в рамках учебного плана. У нас в учебном плане не сразу окажется все то, что должно быть там заложено, мы будем постепенно в процессе работы выстраивать наш метод рассмотрения.

1

Вначале я предложил вам соображения, которые дают возможность вообще ввести что-то новое на различных ступенях обучения. Сколько ступеней обучения мы вообще различаем для школьного возраста? После того, с чем мы познакомились, мы видим важный перелом в 9-летнем возрасте, так что мы можем сказать: если ребенок приходит к нам до 9-летнего возраста, то это и будет первый период школьного обучения. Чем мы тут будем заниматься? Исходной точкой мы возьмем художественное. Как музыкой, так и рисовально-живописным мы будем заниматься с ребенком так, как мы это обсудили. Мы дадим рисовально-живописному постепенно перейти в письмо. Формы букв мы постепенно разовьем из рисовальных форм и затем перейдем к чтению.

2

Важно, чтобы вы поняли причины этого продвижения, чтобы вы не начинали с чтения и не подключали после этого письмо, но чтобы вы переходили от письма к чтению. В известной степени письмо еще является чем-то более живым, чем чтение. Чтение делает человека в сильной степени одиноким и отторгает его от мира. Если мы занимаемся письмом исходя из рисования, мы еще подражаем в письме формам мира. Печатные буквы уже стали исключительно абстрактными. Вообще же они возникли из прописных букв; поэтому мы и на занятиях также выводим их из прописных букв. Совершенно правильно, если вы, по меньшей мере на занятиях письмом, не будете обрывать нить, ведущую от рисованной формы к написанной букве, с тем чтобы ребенок все еще в определенной мере чувствовал в букве форму первоначального рисунка. Таким образом вы преодолеваете в письме элемент оторванности от жизни. Когда человек осваивает письмо, он осваивает нечто чрезвычайно оторванное от жизни. Но если мы свяжем формы письма с формами мира, f =Fisch и т. д., то мы, по крайней мере, снова возвращаем человека в мир. А то, что мы не отрываем человека от мира, очень, очень важно. Чем больше мы возвращаемся в культуре назад, тем живее предстает перед нами также и эта связь человека с миром. Стоит вам только вызвать в душе один-единственный образ, и вы поймете то, что я сейчас сказал. Перенеситесь мысленно в древние времена, представьте себе вместо меня, произносящего здесь речи, греческого рапсода, который исполняет для своих современников Гомера в тогдашней своеобразной манере, – некоей смеси пения и декламации, которую мы утратили, – и представьте себе, что рядом с этим декламирующим Гомера рапсодом кто-то сидит и стенографирует. Гротескная картина! Невозможно, совершенно невозможно! Совершенно невозможно по той простой причине, что у грека была совершенно иная память, чем у нас, и что он не был вынужден изобретать нечто, столь оторванное от жизни, как формы стенографии, чтобы сохранить то, что передается человеку через язык. Отсюда вы видите, что в нашу культуру должно постоянно примешивается нечто невероятно разрушительное. Это разрушительное начало нужно нам. Ведь в нашей культуре мы не можем обойтись без стенографии. Но мы должны осознать, что в ней есть нечто разрушительное. Чем, собственно, является в нашей культуре это ужасное стенографирование? В нашей культуре оно не что иное, как показатель того, что мы больше не справляемся с правильным ритмом между бодрствованием и сном и что мы употребляем время, предназначенное для сна, на то, чтобы заниматься всевозможными вещами; так что мы насаждаем в нашей душевной жизни нечто такое, чего она, собственно, по своей природе больше не приемлет. Стенографируя, мы сохраняем в культуре нечто такое, на что человек, с его теперешними задатками, если бы он положился только на самого себя, не стал бы обращать внимания, но совершенно забыл бы. Таким образом, мы искусственно взбадриваем нечто б нашей культуре, и это разрушает ее, как ночная зубрежка сверхприлежных студентов разрушает их здоровье. Поэтому наша культура не является больше совершенно здоровой. Но нам должно быть ясно, что мы уже перешли Рубикон; это произошло в греческую эпоху. Тогда был перейден Рубикон, до которого человечество обладало еще вполне здоровой культурой. Культура будет становиться все более нездоровой, и люди будут все больше и больше превращать процесс воспитания в процесс лечения, лечения от нездоровых влияний окружающего мира. По этому поводу не следует предаваться иллюзиям. Поэтому бесконечно важно связать письмо с рисованием и обучать письму раньше, чем чтению.

3