Мои милые друзья!

Лекции, которые я здесь предполагаю прочесть, посвящены обсуждению эвритмии и проистекают прежде всего из высказанного госпожою Штайнер воззрения, что для точного оформления эвритмической, так сказать, тради­ции необходимо сперва в порядке повтора сообщить все, что относится к эвритмии слова и что в течение ряда лет было передано соответствующим личностям. Затем в мою задачу войдет присоединить к этим повторениям пояснения, каждый раз касаясь (не в порядке разделения на главы) отдель­ных особенностей эвритмии.

1

При этом я попытаюсь рассмотреть эвритмию в ее различных аспектах: как в художественном аспекте, который здесь, естественно, принимается во внимание по преимуществу, так равно в педагогическом и целительном.

2

Сегодня мне хотелось бы предпослать лекциям своего рода вступление, к которому затем примкнет рассмотрение первых элементов эвритмии слова. Прежде всего эвритмисту необходимо жить в эвритмическом искусстве, в эвритмической работе своей личностью, своим человеческим существом, так, чтобы эвритмия сделалась выражением жизни. Этого нельзя достичь без про­никновения в дух того, чем является эвритмия как видимая речь. Тому, кто лишь бросает взгляд на эвритмию, кто воспринимает ее только как художест­венное наслаждение, знать что-либо о существе эвритмии — как это и вообще должно быть при художественном наслаждении — не надо. Столь же мало надо это ему, сколь мала необходимость учиться музыкальной гармонии, контрапункту и т.п. желающему наслаждаться музыкой. Для того, чтобы по­нимать художественное, достаточно того понимания, которым обладает сфор­мированный здоровым образом человек.

3

Искусство должно оказывать влияние само по себе. Его влияние должно быть само собой разумеющимся. Для того, однако, кто занимается эврит­мией, желает в той или иной форме внести ее в жизнь, необходимо точно также проникать в существо ее, как, скажем, музыканту или художнику, или скульптору необходимо проникать в суть своего дела. В эвритмии, когда мы проникаем в ее существо, мы имеем вместе с тем проникновение в человечес­кое существо вообще. Потому что нет иного искусства, которое в такой выдающейся степени, как эвритмия, пользовалось бы тем, что имеется в самом человеке. Возьмите все искусства, для которых необходимы какие-либо ору­дия, у них нет средств, нет орудий, — которые подступали бы к человеку столь близко, как эвритмия.

4

Мимическое и танцевальное искусства подходят (конечно, до известной степени) близко к человеку в своем пользовании художественными средства­ми; главным же образом, в использовании самого человека как орудия. В мимическом искусстве, однако, то, что мимически выражается, играет только подчиненную, служебную роль у цельного образа; оно не растворяется в ху­дожественном образе самого человека, но в отдельных случаях использует собственно человека для подражания тому, что здесь на Земле напечатлено уже в самом человеке.

5

Но в мимическом искусстве мы имеем дело еще и с тем, что (до известной степени) в более отчетливой форме передаем то, чем человек обычно пользу­ется в жизни, то есть делаем более отчетливой речь. Чтобы сделать речь более отчетливой, более проникновенной, мы прибавляем к ней различные жесты (Gebaerdenhaftes). Как сказано, наша задача здесь состоит, самое большее, в том, чтобы продолжить то, что уже имеется на физическом плане от самого человека.

6

В танцевальном искусстве, если танец возвышается до художественного, мы имеем дело с излиянием эмоционального, воли в человеческое движение, причем опять-таки, в танце выражается и развивается далее только то, что заложено в человеке в виде возможностей таких движений, какие имеются и на физическом плане. В эвритмии же мы имеем дело с чем-то таким, чего в человеке в обычной физической жизни ни в каком отношении нет, что долж­но быть насквозь творчеством, исходящим из духовного. Мы имеем тут дело с чем-то таким, что только пользуется человеком, каким он является в своем обычном образе в физическом мире, пользуется им только как средством для выражения, и притом именно человеческим движением как средством выра­жения.

7

Спрашивается, что же собственно изображается при этом? Вы поймете, что изображается в эвритмии, только тогда, когда примете во внимание, что эвритмия желает быть видимым языком. Так обстоит, ведь, и с самой речью: когда мы выражаем речь мимически, то берем за образец обыкновенную речь, когда же мы выражаем самою речь, то она, как таковая, не имеет образца. Она исходит из человека, как самостоятельное произведение. Нигде в приро­де нет того, что раскрывается в речи, что ею обнаруживается.

8

Точно также и эвритмия должна быть чем-то таким, что представляет собой некое первичное творчество. Речь — возьмем ее исходной точкой — является проявлением человеческой гортани и того, что так или иначе связа­но с гортанью. А гортань, что она, собственно, такое? Вопрос этот необходимо поставить, потому что я часто указывал: в эвритмии весь человек стано­вится своего рода гортанью. Мы должны, таким образом, поставить перед собой вопрос: какое же вообще значение имеет гортань? Видите ли, если мы будем смотреть на речь просто как на проявление гортани, то от нашего внимания ускользнет, что же, собственно, исходит из гортани, что же в дан­ном случае образуется. Вы, однако, может быть припомните, что существует удивительная традиция, которую в настоящее время мало понимают и кото­рой вы касаетесь, когда читаете начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Слово. Слово (то, что в настоящее время представляется под «словом») является, не правда ли, чем-то таким, что в связи с началом Евангелия от Иоанна не дает ни малейшего смысла. Это начало Евангелия от Иоанна подвергается, правда, постоянным обсуждениям. Люди полагают, что у них есть при этом какие-то мысли. У них нет мыслей; если мы посмотрим, что представляет себе современный человек под словом «Слово», о котором он в то же время говорит: оно есть звук и дым, туман и небесный пар и т.д., которое он в известном отношении ставит ниже мысли, то увидим, что он ставит себя при этом на пьедестал и полагает, что может относиться с презрением к слову в противоположность мысли. Если мы таким образом углубимся в представление современного человека о «слове», то окажется, что, собственно, начало Евангелия от Иоанна не имеет ни малейшего смысла. Итак, «Слово». У нас много слов, какое же? Ведь это может быть только одно какое-нибудь определенное конкретное слово. В чем же сущность этого «Слова»? Вот этот вопрос и надо задать себе.

9

В основе этой традиции, которая отмечается в начале Евангелия от Иоан­на, лежит то, что некогда было известно из инстинктивного познания того, что такое Слово, но что в настоящее время больше не известно. Видите ли, идея, понятие «Слово» охватывало некогда в древнем, изначальном челове­ческом воззрении всего человека как эфирное творение.

10