Когда, в связи с появлением второго издания, я расширил в 1914 г. мою книгу «Мировоззрения и принципы жизни девятнадцатого столетия» до предлагаемой здесь книги «Загадки философии», мне хотелось показать, как мировоззрения, ставшие достоянием истории, могут быть интерпретированы современным исследователем так, чтобы его собственное чувство при обнаружении философских загадок могло сознательно углубляться в чувство, которое на протяжении времен испытывали относительно этих загадок мыслители того времени. Действующим на ниве философии такое углубление приносит удовлетворение. Стремления собственной души усиливаются, если видишь, как формировались эти стремления в людях, в жизни которых выявляются точки зрения близкие или далекие по отношению к твоей собственной. Таким образом, посредством книги мне хотелось послужить тем, кому изложение становления философии необходимо как обобщение собственного мыслительного пути.

1

Такое обобщение требуется тому, кто на своем собственном мыслительном пути хотел бы ощутить единство с духовной работой человечества; кто хочет увидеть, что его мыслительная работа коренится во всеобщей потребности человеческих душ. Он сможет увидеть это, проведя перед своим взором то, что в мировоззрениях ставших достоянием истории было наиболее существенно.

2

Однако для многих исследователей обзор такого рода затруднителен. Он пробуждает сомнения в душе. Они видят, как следующие друг за другом мыслители противоречат предшествующим или последующим. Мне хотелось вести изложение так, чтобы эти затруднения компенсировались чем-то иным. Рассмотрим двух мыслителей. На первый взгляд, противоречия, имеющиеся между ними, производят мучительное впечатление. Углубившись в их мысли, находят, что один из них направляет свое внимание на совершенно иную область мира, нежели другой. Допустим, что один формирует для себя такое душевное настроение, которое обращает внимание на то, как раскрываются мысли, сотканные внутри души. Для него становится загадкой, как это внутри-душевное свершение при познании выносит решения о сущности внешнего мира. Такой исходный пункт окрашивает все его мышление. Он с полной силой говорит о творческой сущности мыслей. Все, что он говорит, приобретает идеалистическую окраску. Другой же обращает взор на ясно воспринимаемые внешние свершения. Мысли, посредством которых он постигает эти свершения, не вступают в его сознание в качестве самостоятельной силы. Он задает мировым загадкам такой оборот, который ведет их в область, где даже первоосновы мира напоминают чувственно воспринимаемый мир.

3

Взяв историческое становление мировоззрений в качестве предпосылки, вытекающей из такой мыслительной ориентации, можно возвыситься над тем уничтожающим началом, которое обнаруживают следующие друг за другом мировоззрения, и заметить, как они поддерживают друг друга.

4

Гегель и Геккель, рассматриваемые наряду друг с другом обнаруживают сначала вопиющие противоречия. Углубляясь в Гегеля, можно пойти с ним тем путем, который предписан всякому человеку, целиком живущему в мысли. Он чувствует мысль как нечто, придающее действительность его собственному существу. Рассматривая себя по отношению к природе, он спрашивает: какое отношение имеет она к миру мыслей? Можно идти этим путем, если чувствуешь относительную правомерность и плодотворность такого настроя души. Углубляясь в Геккеля, тоже можно пройти часть пути и с ним. Надо лишь увидеть, каким образом существует и изменяется чувственно воспринимаемое. В этом существовании и самоизменении человек чувствует то, что является для него действительностью. Но он будет удовлетворен лишь тогда, когда всего человека с его мыслительной деятельностью он сможет поставить в один ряд с этим существованием и само-изменением. Геккель мог бы видеть в Гегеле человека, который сплетает в сеть воздушные, лишенные содержания понятия и не обращает внимания на действительность: если бы Гегель мог переживать Геккеля, ему бы хотелось видеть в нем личность, пораженную слепотой по отношению к истинному бытию; тот, кто способен погрузиться в образ мыслей обоих, найдет, что Гегель дает возможность укрепить силу собственного активного мышления, тогда как Геккель дает другую возможность: устанавливать надежные отношения между отдаленными объектами природы, ставя тем самым перед человеческим мышлением многозначительные вопросы. Так Гегель и Геккель, будучи поставлены рядом друг с другом, соизмерены, приводят не к трудному сомнению, но напротив, они позволяют постичь жизнь, растущую и пробивающуюся с разных сторон.

5

Вот что легло в основу построения моего изложения. Я не хотел затемнять противоречия в истории развития мировоззрений; но я хотел показать ценность самих этих противоречий.

6

Гегель и Геккель в этой книге представлены мною так, что у обоих акцентировано позитивное, а не негативное; упрекнуть меня в этом могут - по моему мнению - только те, кто не может увидеть плодотворность и позитивность такого подхода.

7

Еще несколько слов о том, что хотя и не имеет прямого отношения к изложенному в книге, тем не менее, связано с ним. Эта книга относится к тем моим работам, которые приводят в качестве примера авторы, желающие найти противоречия в процессе развития моего собственного мировоззрения. Хотя мне известно, что эти упреки обусловлены не поиском истины, а совсем другими причинами, я хочу все же сказать немного и о них. Утверждают, что глава о Геккеле в этой книге выглядит так, как будто написана ортодоксальным последователем Геккеля. А кто читает в той же самой книге сказанное о Гегеле, затрудняется признать свое (прежнее) утверждение справедливым. При поверхностном рассмотрении дело выглядит так, как если бы человек, написавший о Геккеле то, что написано в этой книге, позднее испытал кардинальную духовную перемену, приведшую в публикации таких книг как «Очерк тайноведения», «Как достигнуть познания высших миров» и т.д.

8

Взглянуть на эти вещи правильно можно лишь помня о том, что более поздние труды, которые кажутся противоречащими более ранним, проистекают из духовного созерцания духовного мира. Кто обладает таким созерцанием или хотел бы иметь его, должен развить способность относится ко всему исследуемому объективно, подавив собственные симпатии и антипатии. Излагая строй мыслей Геккеля, он должен действительно проникнуться этим строем. Именно благодаря этому вхождению в иное он создает способность духовного созерцания. Способ моего изложения отдельных мировоззрений причинно обусловлен моей ориентацией на духовное созерцание. Тому, кто хочет лишь теоретизировать о духе, нет нужды углубляться в материалистический образ мыслей. Он может довольствоваться выдвижением всех справедливых аргументов против материализма и построить свое описание данного образа мыслей так, чтобы оно разоблачало его неправомерную сторону. – Так не может поступить тот, кто действует в соответствие с духовным созерцанием. Он должен уметь, имея дело с идеалистом мыслить идеалистически, а в случае материалиста - материалистически. Только тогда в нем заговорят те душевные способности, которые могут быть причастными к духовному созерцанию.

9

Еще могли бы сказать следующее: благодаря такой форме изложения содержание книги якобы утрачивает свою унификацию. Я так не считаю. Историческое изложение тем вернее, чем больше в нем позволяют говорить самим явлениям. Борьба с материализмом или создание его карикатурного образа не может быть задачей исторического изложения. Ибо материализм в ограниченной области правомерен. Мы не находимся на ложном пути, если материально обусловленные процессы мира отображаем материалистически; мы оказываемся на неверном пути лишь в том случае, если не можем понять, что исследование материальных связей, в конечном счете, приводит к созерцанию духа. Было бы ошибкой утверждать, что головной мозг не обусловливает мышление, которое направлено на чувственно воспринимаемое; дальнейшее заблуждение состоит в том, когда дух не считают творцом того головного мозга, благодаря которому дух раскрывает себя в физическом мире при образовании мыслей.

Гётеанум в Дорнахе около Базеля, ноябрь 1923г.
Рудольф Штайнер

10