Взглянем на Восток. Мы говорили о том, что на двух южных полуостровах изживается душа ощущающая, у французов - душа рассудочная или душа характера, на Британских островах - душа сознательная; в Средней Европе и далее вверх вплоть до Скандинавии национальный элемент изживается в «я», причем это дифференцируется по отдельным областям, но в целом изживается в том, что называют «я»-душой (Ich-Seele) - так это ощущается. На Востоке, как я говорил, это изживается как Самодух. Каков характер Самодуха? Он подступает к человеку, сходит на него сверху вниз. Когда-нибудь на Востоке сойдет истинный Самодух. Вещи, которые мы часто подчеркивали, истинны. Но для этого нужна подготовка. Подготовка такого рода, чтобы душа принимала, чтобы она осваивалась в принятом. Что, в сущности, сделал до сих пор русский народ иного, кроме принятия? В нашем движении был переведен великий русский философ Соловьев. Если мы углубляемся в него, оказывается, что всё это - западноевропейская духовная жизнь, западноевропейская культура. Она выглядит несколько иначе, поскольку рождена из русской Народной Души. Но, что же парит там, в русском народе в противоположность западноевропейской культуре? Италия, Испания есть повторение третьей послеатлантической культурной эпохи, французский народ - есть повторение культуры Древней Греции. Бриты обнаруживают то, что возникло заново, но чем, совершенно несомненно человек овладевает на физическом плане. В Средней Европе «я» должно выработать нечто из самого себя. В России мы видим нечто принимающее, воспринимающее. Прежде всего, было принято Византийское христианство, которое опустилось, подобно облаку и затем распространилось; уже при Петре Первом¹¹ была принята западноевропейская культура. Сначала материал, можно сказать, для принятия. То, что тут есть, является отражением западноевропейской культуры, а работой души является подготовка к принятию. Русское начало только тогда окажется в своём истинном элементе, если зайдет так далеко, что познает: надо воспринять то, что есть в Западной Европе примерно так, как германцы восприняли христианство, или как германцы восприняли христианство в себя, как это было у Гёте. Это должно продлиться некоторое время. И поскольку против того, что должен принять человек на Востоке, противится его физическое, то и Восток противится тому, что должно прийти к нему. Должен снизойти Самодух. Однако то, что переносится туда с Запада, не есть Самодух. Но душа хранит себя от этого, она уже как бы готовит себя к тому, чтобы принять. Как же поэтому рассматривает русский другого? Как того, кто «противостоит», кто, паря, спускается на его сознание. Вот почему другой, который у итальянцев – чужак, у французов - варвар, у британцев - конкурент, у немцев - враг, тут является как еретик, язычник. Вот почему русские до сих пор вели, в сущности, только религиозные войны! Все войны тут были до сих пор только религиозными войнами. Все народы должны быть освобождены или приведены к христианству; Балканские народы и так далее. А сейчас русский крестьянин ощущает другого как «зло». Он ощущает другого как еретика, язычника; он всегда считает, что надо вести религиозную войну. Также и теперь! Эти вещи доходят до отдельных подробностей, и мы учимся их понимать, если имеем на это добрую волю. Действительно всматриваться в вещи. Мы можем также спросить: как видится нам то, что противостоит нам на Востоке?

11. Владимир Соловьёв «Избранные сочинения», первод Гарри Кёллера с введением Р.Штейнера, Штутгарт 1921, далее «Стихи Владимира Соловьёва» переданные Марией Штейнер 2 изд. Дорнах 1949
- Петр I Великий (1672-1725): Царь 1682-1721, Император Всероссийский 1721-1725

28

Человек, в некотором смысле, как он поставлен в физической жизни, неправомерно противостоит своему собственному высшему «Я». Кто живет в душе рассудочной или характера, у того особенно сильно развита фантазия, он «имеет» мысли; то, чем он кажется самому себе, в связи со своей национальностью, представляется ему как его высшее «Я». Он ощущает это как свою честь, свою славу, как то, что действительно является третьим «я», национальным «я», которое занимает место между тем, чем является он как высшее «Я» и, тем, чем является он как человек национальности. Исходя отсюда, он ведет борьбу. И после смерти он должен, прежде всего, преодолеть это, если он ещё не преодолел этого посредством духовной науки. Он должен пройти через то, что в первую очередь предстает перед его душой как инспирации того, как он представляет самого себя.

29

А тот, кто в связи с национальностью живёт в душе сознательной? Он, прежде всего, склонен к тому, что усваивает душа сознательная в физическом мире. В мире, который простирается между смертью и новым рождением, это встает как причиняющее скорбь воспоминание.

30

Житель средней Европы ищет. Это осуществляется даже тогда, когда он неблагосклонно осуждается противниками, когда говорят, что он годится только на то, чтобы пахать землю и витать в облаках. Как бы далеко он не заходил, он уже ищет здесь духовное «я». Поэтому он в некотором смысле ещё в своих стремлениях в течение земного пути пытается устранить то, что всегда приходится устранять, если человек через врата смерти вступает в духовный мир.

31

Кто провел свою последнюю инкарнацию в русском теле, тот, в первую очередь, переступив через порог смерти, принимает сознание Ангела, как бы входя в лоно одного из Ангелов, - если он посредством духовной науки не был подготовлен к чему-то иному, - он вживается в то, что нисходит от ближайшей ступени высших Иерархий.

32

На основании всего этого мы можем сказать: глядя на Запад, мы находим естественным, что западные люди, поскольку они связаны с национальным элементом, вступают в борьбу, ибо там национальное связано с тем, что составляет именно внешнюю оболочку. Вполне естественно, что возникает борьба. То, что тут правомерно, может беспрепятственно распространяться в духовном мире. То, чем человек представляется себе в его фантазии, должно быть подвержено оценке с помощью внешних средств. Это необходимо, чтобы выдвинуться вперед, чтобы иметь возможность распространиться. То, где ищут конкуренции, само собой разумеется, должно желать распространиться. Мы не считаем непонятным, что борьба была инициирована представителями души сознательной. Если мы в Средней Европе действительно ищем «я», мы хотим видеть, а являются ли уже свойства «я» применимыми? Я, например, уже подчёркивал, что «я» каждое утро должно вновь воспламеняться, должно возбуждаться заново. Когда мы вместе с «я» вступаем в сферу сна, то оно в ней гасится, оно не воспламенено; каждое утро при побуждении надо заново воспламенять это «я». Если я решусь заговорить об Австрии: ведь ещё в дни моей юности говорили о том, что Австрия когда-нибудь, при каких-либо обстоятельствах должна будет распасться. Мы знали нечто иное: она может иметь в себе ещё столь много центробежных сил, но она сплачивается, удерживается вместе извне, она не должна распадаться. Посмотрим на Германию. Есть ли в её окружении характер «я», в его формах? Это, всё же многозначительный факт, что на протяжении столетия Германия двигалась к объединению. Внутренне она его не создала. Благодаря внешнему напору, повторявшемуся не раз в Германии, но извне, из Франции, реализовалась сегодняшняя Германия так, как это соответствует «я»-характеру. Мир понимают только тогда, когда понимают его духовнонаучно. «Я», в сущности, не имеет тенденции наносить удары вокруг себя; так как избыточные силы физического плана переходят тогда в духовное. Это всё снова и снова подтверждает немецкая история, история Австрии, история скандинавских народов. Поэтому правильным сознанием было бы такое: немец или житель Средней Европы должен быть прежде вызван на войну, принужден к войне; сам по себе он её не начнет. Если же он ведет вону по (собственной) инициативе, тогда он делает это так, как это присуще инициативе, исходящей из «я»; такие войны носят довольно-таки внутренний характер. Так следует ощущать отношение Средней Европы к войне.

33

Но как для того, кто может ощутить народный характер, обстоит дело на Востоке? Самое, что ни на есть противное природе, это когда русский ведёт войну. Если он понимает, знает самого себя, ведение войны он ощущает как самое, что ни на есть противное природе. Мы на Западе, если мы даже хорошо понимаем всё русское, не смогли бы быть толстовцами. Но для русского противоестественно вести войну. Война должна быть сначала навязана ему, ибо она есть нечто противоестественное для глубочайшего народного характера. Русский относится к войне как к религиозной войне, как к чему-то такому, что приходит извне. Ему невозможно объяснить приемлемость войны; он гораздо охотнее хотел бы молитвенно умилостивить, то, что должно подступить к нему. Вот почему, само собой разумеется, что не следует искать мотивы к войне в самом внутреннем русском народном характере, но только в том, что, как таковое, навязано русскому извне. И более, чем где-либо в данном случае следует сказать: там не народ делает войну, - народ причастен лишь внешне и только в соответствие со своей верой, - но это то, против чего народ по большей части обращается. В России война всегда есть в наихудшем смысле майя, заблуждение. По этой причине можно ясно и точно сказать, - что я выдвинул в открытых лекциях в качестве вопроса, - кто мог бы предотвратить войну? - если вообще есть желание говорить о том, что войну можно было предотвратить. Для французов война 1871 года была естественна, и говорить о том, что они могли бы предотвратить её, было бы неестественно. Кому навязывают конкурентную борьбу, тот, само собой разумеется, не имеет права (просто) возмущаться, если где-то нарушается нейтралитет и возмущение в этом случае переадресовывается национальному элементу; но, само собой разумеется, он должен вести войну. Это не делает его беднее. Тут войну можно было бы столь же мало игнорировать, как и в том случае, если бы, интерпретируя природу живого существа, исходя из элемента души сознательной, надо было бы найти другое слово, нежели «я»-позиция», «то, что исходит из «я», а стали бы говорить о «борьбе за существование». (автор сравнивает английский и немецкий взгляд на войну - примечание перевод.) Гёте не создал этого словосочетания, - борьба за существование, - поскольку с «я»-позиции оно неприменимо. Но там, где речь идет о том, что война есть нечто неистинное, что она сначала должна быть перетолкована в религиозную войну, - тут необходимо сказать, что эта война, поскольку она пришла извне, могла бы быть также извне заторможена. Если заглядывать в те глубины, куда можно заглянуть, - само собой, война стала необходимость, но дело в другом, - надо сказать: истина состоит в том, что Россия могла бы остаться зрителем, и война могла бы быть остановлена. Если бы Россия осталась зрителем, можно было бы воспрепятствовать войне. Ибо в России война взращивалась на таком народном характере, для которого она была, в сущности, совершенно противоестественной. Говоря о таких вещах, мы берем из духовного мира, выводим их оттуда; но они всегда могут быть проверены, могут найти подтверждение во внешнем мире, и то, что было открыто из духовного, подтверждается во внешнем мире. Мы могли бы сказать: для русского национального характера было бы естественным жестом, молитвенно ожидать того, что должно к нему прийти. Весьма своеобразно, что русские интеллектуалы, - я уже указывал на это, - ожидали, а также ощущали, что к ним должно подойти нечто грядущее, нечто из будущего. Хотя это ещё дело очень далекого будущего, то, что должно подойти, подступить к ним; и мы видели, как отрицается то, что должно быть воспринято сейчас. Возможно, это более, чем внешний символ, то, что в то время, как теперь происходит борьба на Чёрном море, русский всегда смотрит туда, вниз, чтобы как бы увидеть воплощение того, что он должен ожидать на духовном уровне, ожидать духовно, указывая на Святую Софию (на храм Хагиа София - прим. перев.). Мережковский рассказывает о двух путешествиях, которые он проделал к (храму) Святой Софии. В (храме) Святой Софии он как бы ощутил внешний символ того, что было незнакомо его чувствам, но чего он ожидал, и что он назвал христианством, приближающемся к русским. Он понял бы это правильно, если бы знал о том, что русские должно охватить христианство, прошедшее через натуру Фауста. Но этого он ещё не знал. Он верит, что это христианство он имеет перед собой в храме Хагиа София. Какую позицию занимает он по отношению к христианству? Если мы посмотрим на то, о чём говорит Соловьев, то это нечто такое, про что можно сказать: он до некоторой степени это понимает. Ибо когда ему создавали затруднения из Петербурга и от Священного Синода, он считал так: да, так происходит с человеком, если с трудом вникают в то, что он хочет сказать. Один обвиняет меня в либеральном западноевропейском атеизме, другой - как православного ортодокса, еще другой даже видит во мне иезуита. – Он делает вывод, говоря: да, человек может стать кем угодно, если судить о нём будут эти негодяи из Петербурга! - Это не мои слова, но слова одного доброго русского человека, русского, на примере которого можно увидеть как это нелегко, - безоговорочно отбросить чувства симпатии или антипатии. Мы говорили: это мир, исполненный ожидающего настроения, что естественно для того, что должно прийти, что не должно воевать мечами и пушками. Вот почему панславизм ложен. Если он предоставлен самому себе, то Мережковский предается тому, что он чувствовал, находясь в Хагиа Софии, храме Святой Софии. Только он перепутал с западноевропейским христианством то христианство, которое должно пройти через фауствовское стремление. Но как он говорит об этом?

34

Я попытался вывести точную формулу того, что ощущают отдельные народы по отношению к войне и говорил: русский верит, что воевать надо за религию, англичанин - ради конкуренции, француз - ради славы, итальянец и испанец – за родину, немец ведет борьбу за существование. Мы могли бы сказать: Италия хочет сохранить родину, Франция воспринимает своё собственное представление о славе как национальный идеал, англичанин торгует; немец стремится; русский молится - и это естественно. Я не имею в виду внешнюю молитву, но сердечный настрой. Что говорит Мережковский в конце книги, которую я приводил вчера?¹²

12. Дмитрий Мережковский (1865-1941) «Грядущий хам» перевод Х. Хершельмана, Мюнхен и Лейпциг 1907

35

«Святая София, ясная и грустная, полная янтарным светом последней тайны, поддержала мою падающую, испуганную душу. Я смотрел на свод, подобный небесному своду, и думал: ведь вот есть же она, человеческими руками созданная, она — человеческое приближение к Триединому Богу на земле. Это было — и будет больше этого. Как не придут к Отцу-миру истинно верующие в Сына? Как не придут к Сыну любящие мир, который и Отец так возлюбил, что Сына отдал за него? А они душу свою кладут за него и за друзей своих. У них есть уже Сын, если есть любовь. Они только имени не знают.»

Они не имеют общей связи! И затем он заключает:

«И мне хотелось молиться за всех, молиться в этом, до срока языческом, но единственном храме будущего о даровании моему народу истинной, побеждающей силы: сознательной веры в Бога триединого».

36

Итак, здесь перед вами молитва! Здесь перед вами вся противоестественность борьбы, которая ведется с Востока на Запад!

37