Осенью настоящего года Нюрнберг может праздновать прекрасный столетний юбилей, ибо в 1808 г. этот город принял в свои стены одного из величайших немецких гениев, одного из тех немецких гениев, о которых нынче, правда, не очень много говорят, работы которого еще менее понимают, но который будет иметь, когда он наконец будет понят, очень большое значение для будущей человеческой духовной жизни. Его, конечно, трудно понять, и поэтому пройдет еще некоторое время, пока люди снова будут его постигать. Осенью 1808 г. Гегель был назначен Директором гимназии в Нюрнберге.

1

Гегель высказал одну мысль, которую мы, быть может, именно сегодня смеем поставить в виде руководящего изречения в самом начале наших рассмотрений. Он сказал: «Глубочайшая мысль связана с образом Христа, историческим и внешним. И великое в христианской религии заключается в том, что каждая степень сознания может ее понять в ее внешности и ее историчности, но что одновременно она побуждает к глубочайшим работам в жизни духа, к глубочайшему проникновению. Для каждой ступени образования христианская религия понятна и в то же время она является побудительной силой для глубочайшей мудрости». Это слова Гегеля — немецкого философа.

2

Что христианская религия, что проповедь Евангелия понятна для каждой ступени сознания, это показал нам период времени, который исчисляется уже почти тысячелетиями. Что она побуждает к глубочайшим мыслям, к глубочайшему проникновению в учения мудрости человечества вообще — показать это будет одной из задач теософского духовного течения, духоведения, когда оно будет охвачено в правильном смысле, в его самых внутренних импульсах и станет господином человеческой жизни. Сегодняшнее рассмотрение было бы ошибочно понято, если бы кто–нибудь подумал, что теософия, или духоведение, в каком бы то ни было отношении является новой религией, хочет установить какое бы то ни было новое религиозное исповедание на место старого. Можно бы сказать даже, во избежание ложного понимания: если когда–нибудь теософия будет правильно понята, тогда станет ясно, что теософия как таковая, хотя и является крепчайшей, вернейшей опорой религиозной жизни, но сама по себе она не религия и поэтому никогда не будет противоречить какой бы то ни было религии. Ведь это нечто совершенно иное, что она может стать орудием для объяснения глубочайших мудростей и истин, а также самых серьезных и жизненных тайн религии и привести к пониманию их.

3

Для того чтобы охарактеризовать связь теософии с документами той или иной религии (а сегодня мы будем иметь дело с религиозными документами христианства), можно сделать следующее сравнение: теософия относится со своей стороны к религиозным документам так, как математическое учение к тем документам, которые в течение исторического развития человечества возникли вообще в виде математических учебников и книг. У нас есть, например, старая книга, которую, собственно, ближе освоить может лишь сведущий в математике историк: это геометрия Евклида. Она впервые содержит в форме преподавания те сведения из математики и геометрии, которым дети обучаются теперь в школе. Но как мало из этих детей будут сознавать то, что все, чему они обучаются в отношении параллельных линий, треугольников и углов, что все это имеется в этой древней книге, что в ней эти сведения впервые были дарованы человечеству! С полным правом развивают в ребенке сознание, что эти вещи усматриваются сами собой, что когда человеческий дух напрягает свои силы и направляет их на формы пространства, то он может вникать в эти формы непосредственно, безотносительно к той древней книге. Но тот, который, быть может, ничего не знал об этой книге и воспринял математические и геометрические учения, тот, когда он наконец познакомился с нею, будет понимать ее в правильном смысле и сумеет оценить то, что даровал человечеству тот, кто впервые предложил эту книгу его духу. Так можно охарактеризовать отношение духоведения к религиозным документам. Источники духоведения таковы, что оно не нуждается ни в каких документах, ни в каких преданиях, если оно понимается согласно его истинному импульсу. Так же, как другое знание человечества дает нам познание окружающего чувственного мира вследствие того, что человек свободно использует свои силы, так глубже лежащие, дремлющие, прежде всего в человеческой душе, духовные, сверхчувственные силы и способности дают нам познание того, что в качестве сверхчувственного, невидимого лежит в основе всего видимого. Совершенно так же, как человек, когда он использует свои органы чувств, в состоянии воспринять то, что представляется внешним чувствам; так же, как он способен соединить и связать воспринятое со своим разумом, так человек, когда он применяет переданные ему духоведением методы, способен заглядывать, так сказать, за кулисы чувственного бытия, туда, где лежат духовные причины, где работают и проявляются существа, которых физический глаз не видит, а лишь сверхчувственное зрение воспринимает, которых не слышит физическое ухо, а только сверхчувственное. Так в свободном использовании человеческих сил — хотя они у большей части современного человечества еще дремлют в качестве сверхчувственных сил — лежит источник, независимый, свободный источник духовного знания, как в свободном использовании направленных на чувственный мир сил лежит источник внешнего знания. Но затем, когда человек каким–нибудь образом добился приобретения познаний, вводящих его в сверхчувственное, находящееся за чувственным, в невидимое, находящееся за видимым, когда он получает об этом такое же знание, каким является чувственное познание внешних предметов и явлений, тогда он может, вооруженный этим сверхчувственным знанием, так же подойти к преданию, к книгам и документам, в которых в течение всего развития людям приносились вести о сверхчувственном мире, как геометр приступает к геометрии Евклида. И тогда он испытывает их с такой же точки зрения, с какой современный геометр проверяет геометрию Евклида. Тогда он может признать и оценить эти документы по их истинной стоимости. И тот, кто идет этим путем, кто подходит к документам христианского благовестия действительно вооруженным познаниями о сверхчувственном мире, для того эти документы поистине не становятся менее ценными, наоборот, они являются в большем блеске, чем представлялись раньше лишь верующему чувству; они показывают, что содержат более глубокую мудрость, чем это предполагал человек до теософского познания.

4