Такую фразу, как та, которую я сейчас скажу, не надо насиловать и теснить, не надо выжимать и не надо мыслить в слишком резких контурах. Она должна лишь симптоматически выразить то, что лежит в основе ее как глубокая истина. Но в том, что осталось как последняя страница из традиции древнегерманских мистерий — в сказании о Зигфриде, — имеется как бы тайное включение этого настроения. Когда нам указывают, что на том месте, где он уязвим, лежит лист, что это место находится на спине, тогда тот, кто способен почувствовать такие вещи симптоматически, чувствует: это то самое место, где у человека будет лежать нечто другое, когда его уже не сможет постичь то уязвление, которое еще могли испытать посвященные древних мистерий Севера. Место это должен прикрыть крест; там должен он лежать, крест Христа Иисуса; он там еще не лежал у посвященных древних мистерий Севера. На это указывается в древних мистериях германских народов, в сказании о Зигфриде. Таким образом, и там еще симптоматически указывается, какими согласованными между собой должны мыслиться древние посвящения друидов, троттов и мистерии Христианства. На эту мысль наводит, как вещественное выражение, местонахождение первого германского перевода Библии в северном мире. И то, что это является как кармическая связь, это может вам опять–таки символизировать то обстоятельство, что некогда из этого Серебряного Кодекса было украдено 11 листов и что позднейший владелец их почувствовал такие угрызения совести, что не пожелал сохранить эти 11 листов, а отдал их обратно. Как сказано, такие вещи не нужно втискивать и насиловать, а принимать их как образные представления тех кармических сложностей, которые выражаются в нахождении первого германского перевода Библии в странах Севера.

4

И как здесь это историческое событие, так и все, что нам встречается в жизни — великое и малое, — углубляется и освещается новым светом благодаря теософскому направлению, проявляющемуся в том, что во всем физически воспринимаемом усматривается вещественное выражение сверхчувственного духовного.

5

Что это именно так, да проникнет в нас это убеждение как раз в течение настоящего курса. И пусть из такого убеждения струятся тот дух, те чувства, которые в течение 12–ти апокалиптических лекций вольются в нашу душу, наполнят наши сердца. С таким настроением приступим мы к этому курсу, который берет за исходную точку глубочайший документ Христианства — Апокалипсис Иоанна, так как к нему можно действительно без натяжки присоединить глубочайшие истины Христианства. Ибо в этом документе содержится ни что иное, как большая часть мистерии Христианства; в нем содержится глубочайшее из того, что мы обозначаем как эзотерическое Христианство. Не удивительно поэтому, что из всех христианских документов именно этот был наиболее ошибочно понимаем. Почти с самого начала христианского духовного течения он был ложно понят всеми теми, которые не принадлежали к настоящим христианским посвященным. И его ошибочно толковали в самые различные эпохи, всегда в том смысле, как думали и рассуждали эти различные эпохи. Он был ложно толкуем эпохами, которые мыслили, можно сказать, спиритуально–материалистически; эпохами, которые втиснули великие религиозные течения в одностороннюю фанатическую партийность, а также в новейшее время теми, которые считали возможным разрешить мировые вопросы с помощью грубого, самого чувственного материализма. Высокие духовные истины, провозглашенные на исходной точке Христианства и к лицезрению которых были приведены те, которые могли их понять, на них указывается, поскольку это может быть сделано в книге, в Апокалипсисе Иоанна, в так называемом каноническом Апокалипсисе. Но уже в первые времена Христианства экзотерики были мало способны понимать то глубоко спиритуальное, что дается в эзотерическом Христианстве. И, таким образом, в самые первые времена Христианства среди экзотериков возникло воззрение, что события, которые прежде всего разыгрываются для мирового развития в духовно–спиритуальном, которое может узреть и узнать тот, кто способен видеть в духовных мирах, что такие чисто спиритуальные события разыгрываются внешним образом в материальной культурной жизни. И таким образом случилось, что когда автор Апокалипсиса описал в нем результаты своего посвящения, своей христианской инициации, остальные поняли его экзотерически и думали, что то, что открылось великому ясновидцу и о чем посвященный знает, что это, спиритуально–познаваемое, произойдет через тысячелетия — что это должно разыграться в ближайшее время во внешней чувственно видимой жизни. Так возникло воззрение, будто автор для ближайшего времени имел в виду нечто вроде долженствующего произойти нисхождения на физических облаках, возвращения Христа. Когда этого не случилось, тогда просто удлинили срок и сказали: «Да, для Земли с появлением Христа Иисуса началось новое время в отношении того, что имелось как древняя религиозность. Но это будет длиться — и теперь это опять понимали чувственно — тысячу лет, и тогда физически чувственно произойдут последующие события, изображенные в Апокалипсисе». Таким образом произошло, что фактически, когда приблизился 1000 год, многие ожидали появления какой–нибудь враждебной христианству силы — антихриста, который должен был выступить в физическом мире. И когда и этого не случилось, тогда был, так сказать, вновь удлинен срок, но в то же время все предсказание Апокалипсиса окутано известной символикой, тогда как грубые экзотерики представляли себе это предсказание довольно осязаемым. С развитием материалистического воззрения для этих вещей применили известную символику; во внешних событиях видели символические намеки. Так, в 12 веке Иоаким фон Флорис, умерший в начале 13 века, дал знаменательное объяснение этого таинственного документа Христианства. Он был того мнения, что в христианстве покоится глубокая духовная сила, что эта сила должна все больше расширяться, но что внешнее христианство всегда обнаруживало (выявляло) это эзотерическое христианство. И, таким образом, некоторые приняли воззрение этого человека, по которому в католической церкви, в этом выявлении духовности христианства, следует искать чего–то враждебного Христу. И в следующие века это воззрение особенно питалось тем, что некоторые ордена придали высокое значение спиритуализму христианства, душевно–духовному элементу его. Таким образом, И. фон Флорис нашел приверженцев в кругах францисканцев, которые видели в папе нечто, символизирующее антихриста. Затем, во время протестантизма, это воззрение перешло на тех, которые видели в римской церкви отпадение от христианства и видели спасение его в протестантизме. Они видели в папе символ антихриста, а папа отплачивал им тем, что считал антихристом Лютера. Апокалипсис понимали таким образом, что каждая сторона выдвигала его в защиту своего воззрения, своего мнения, а противная сторона всегда была антихристом; та же, к которой сами принадлежали, всегда идентифицировалась с истинным христианством. Так продолжалось до новейшего времени, когда появился современный материализм, с которым по грубости не может сравниться даже тот материализм, который я вам описал для первых веков христианства, потому что тогда еще имелась спиритуальная вера, известное спиритуальное понимание.

6

Люди не понимали только потому, что между ними не было посвященных. Имелась известная спиритуальная осмысленность, потому что, хотя и представляли себе грубо чувственно, что существо спустится на облаках, все же для этого нужна была спиритуальная вера. Такой спиритуальной жизни у грубого материализма 19 века уже не могло быть. Мысли, возникавшие у истинного материалиста 19 века от чтения Апокалипсиса, можно охарактеризовать приблизительно так: «В будущее заглядывать не может никто, так как я сам этого не могу. И никто не может увидать что–либо другое, чем то, что вижу я. Говорить о том, что существуют посвященные — это старый предрассудок. Такого ничего нет; следовательно, нормой является то, что знаю я. Я еле могу предвидеть, что произойдет в течение следующих 10 лет; значит, никто не может предсказать, что будет через тысячелетия. Следовательно, тот, кто написал Апокалипсис, — если его вообще считать честным человеком, — должен был говорить о чем–то, что он уже видел, ибо я тоже знаю лишь то, что уже произошло и что передано документами. Значит, и автор Апокалипсиса не мог видеть ничего иного. Следовательно, о чем мог он рассказывать? Только о том, что происходило до него. Поэтому само собой понятно, что в событиях Апокалипсиса, в конфликтах между добрым, мудрым и прекрасным миром и безобразным, неразумным и злым миром, в этом драматическом сопоставлении нельзя видеть ничего другого, как то, что этот человек сам пережил, что уже произошло». Так говорит современный материалист. Он полагает, что «автор Апокалипсиса описывает так, как описываю я».

7