Комната   Софии  в   желтовато-красноватых   тонах.   София со своими двумя детьми:  мальчиком  и  девочкой. Затем  Эстелла.

1

Дети поют под аккомпанемент Софии

Блестит и светит солнце,
Сияя в далях,
Щебечут звонко птицы
В воздушных струях,
Растенья расцветают
Земле на радость,
И с благодарным чувством
Людские души
Восходят к Духам миров.

2

София. 

А теперь, дети, идите в свою комнату и подумайте о словах, которые мы сейчас разучивали.

(София выводит детей. Входит Эстелла.)

3

Э с т е л л а.

София, дорогая, здравствуй! Ведь я тебе не помешала?

4

София.

Нет, милая Эстелла! От всего сердца радуюсь тебе.

5

Эстелла.

Хорошие ли вести от мужа?

6

София.

О да! Он пишет, что конгресс психологов очень интересен, хотя и мало убедителен для него способ обсуждения ряда вопросов. Все же ему, как психологу, особенно интересно наблюдать, как из-за духовной близорукости люди сами себя лишают возможности приподнять завесу тайны.

7

Эстелла.

Ведь, кажется, и он собирался сделать какой-то важный доклад? Не так ли?

8

София.

Да! Доклад на тему, очень важную для нас обоих. Но, учитывая научные взгляды участников конгресса, он не надеется на успешность своего выступления.

9

Эстелла.

У меня к тебе просьба, милая София! Не проведем ли мы этот вечер вдвоем? Сегодня ставят "Обездоленные душой и телом", и ты меня очень обрадуешь, если пойдешь со мной на этот спектакль.

10

София.

Ты забыла, милая Эстелла, что именно сегодня в нашем обществе ставится спектакль, к которому мы уже давно готовились.

11

Эстелла.

В самом деле! Я и позабыла! А так приятно было бы провести этот вечер вместе! Я так радовалась возможности заглянуть с тобой в тайники современности, но, по-видимому, столь чуждый мне мир твоих идей порвет и последние нити нашей прекрасной, еще со школьной скамьи, дружбы.

12

София.

Ты мне уже много раз это повторяла, но всегда соглашалась со мной, что наши разногласия отнюдь не ослабляют уз, соединяющих нас уже столько лет.

13

Эстелла.

Правда, я это часто говорила. И я всегда смотрю с горечью, как с каждым годом ты все больше отдаляешься от всего, что представляется мне ценным.

14

София.

Вот тогда-то мы и будем ценить друг друга по-настоящему, когда взаимно примиримся с различием наших взглядов и характеров.

15

Эстелла.

Часто признаю я твою правоту, но, все-таки, что-то во мне восстает против такого взгляда на жизнь.

16

София.

Но согласись же хоть раз всерьез, что, говоря так, ты предъявляешь ко мне требование отречься от своей сущности.

17

Эстелла.

Я примирилась бы со всем, кроме одного. Я легко допускаю, что люди различных мировоззрений могут симпатизировать друг другу. Но твои идеи как бы обязывают самовозвеличиваться за счет других, тогда как, обычно, люди разных убеждений все же допускают равноправность своих различных точек зрения. Твое же мировоззрение противопоставляет себя всем остальным, как глубочайшее; во всех других мировоззрениях оно видит лишь низшую ступень человеческого развития.

18

София.

Но из наших частых бесед ты знаешь, что мои единомышленники, в конечном счете, оценивают человека совсем не по его убеждениям или знаниям. Если мы и считаем, что без наших идей жизнь лишается реальной основы, то все же стараемся со всей доступной нам серьезностью не возвеличивать человека только потому, что он разделяет наше мировоззрение.

19

Эстелла.

Красиво сказано! Однако мое раздражение не рассеивается, так как мне-то ясно, что твое мировоззрение, хоть и притязает на глубину, но неминуемо приводит к поверхностности. Я слишком люблю тебя, как друга, чтобы обращать твое внимание на тех твоих единомышленников, которые, исповедуя ваши идеи, проявляют духовное высокомерие самого дурного тона, хотя их собственное поведение пусто и банально. Не следовало бы говорить с тобой о том, насколько бесчувственны и тупы по отношению к людям некоторые из ваших последователей. Ведь твоя большая душа никогда не уклонялась от выполнения тех требований, какие повседневная жизнь предъявляет к нравственному человеку. Но самый факт, что ты не идешь со мной туда, где раскрывается подлинно художественная жизнь, убеждает меня, что, уж ты меня прости, ваши идеи все же приводят к поверхностности.

20

София.

А  в чем эта поверхностность?

21

Эстелла. 

Ведь ты меня знаешь давно и знаешь, с каким трудом я вырвалась из условий жизни, насыщенной каждодневным выполнением лишь того, что обусловлено происхождением и банальными предрассудками. Я стремилась понять, почему на долю такого множества людей выпадает будто незаслуженное страдание. Я стремилась близко подойти и к низинам, и к высотам жизни. Углублялась я, поскольку это было доступно, и в науку, чтобы разрешить свои сомнения. И только теперь, наконец, я нашла основу, на которой можно утвердиться: я поняла, что такое подлинное искусство, и, мне кажется, я знаю, как оно проникает в сущность жизни и живописует высшую реальность. Мне представляется, что, отдаваясь искусству, я слышу пульс эпохи. И мне даже подумать страшно, что ты, моя милая София, предпочитаешь ему пустую, давно изжитую аллегорию. Вместо живых людей ты созерцаешь кукольные схемы и восторгаешься символическими действиями, далекими от всего, что ежедневно обращается в жизни к нашему состраданию и нашему деятельному участию.

22

София.

Милая Эстелла, ты просто не желаешь понять, что там может быть подлинно богатая жизнь, где ты видишь лишь вымученную мысль, что могут найтись такие люди, которые назовут бедной твою полную жизни действительность, если она не сообразуется с бытием, из которого возникла. Многое в моих словах может показаться тебе резким, но наша дружба требует неприкрашенной откровенности. Подобно многим, ты знаешь дух только как носителя познаний и воспринимаешь лишь мыслительную сторону духа. Ты не желаешь углубляться в живой творческий дух, который созидает людей с такой же стихийной мощью, как творческие силы создают природных существ. И вместе со многими другими называешь и ты самобытным и наивным то искусство, которое этот  дух отрицает. Но наше мировоззрение сочетает полную сознательную свободу с силой наивного делания. Мы сознательно принимаем в себя все наивное, не лишая его свежести, полноты и самобытности. Ты думаешь, что можно создавать только мысли о характере человека, но что сам этот характер должен строиться своими собственными силами помимо мысли. Ты не хочешь видеть, как мысль погружается в творческий дух и, соприкоснувшись в нем с истинным бытием, выявляется и сама как творческий зачаток духа. Ведь растение не учится, как ему расти, но сила семени непосредственно действует в нем, как живое существо; так и наши идеи не учат:  они изливаются, зажигая и зарождая жизнь.

23

Благодаря этим идеям жизнь приобрела для меня смысл. Не только мужество подарили они  мне, но также понимание и силу, и эта сила внушает мне надежду из детей моих сделать людей не только работоспособных и жизнеспособных, но и душевно удовлетворенных и спокойных. И чтобы нам не отвлекаться, скажу тебе прямо: я знаю, что те мечты, которые со многими другими людьми разделяешь и ты, только тогда станут действительностью, когда удастся людям то, что называют они действительностью и жизнью, соединить с тем глубоким опытом, который ты так часто называешь мечтами и фантастикой. Может быть, тебе и покажется это странным, но скажу, что многое из того, что ты считаешь истинным искусством, представляется мне бесплодной критикой жизни. Ведь не утоляется голод, не осушаются слезы, не созерцается источник падения, если показывается на подмостках только внешняя сторона жизни: голод, заплаканные лица и опустившиеся люди. То, что показывают обыкновенно, отстоит бесконечно далеко от подлинных глубин жизни и подлинных отношений её существ.

24

Эстелла. 

Когда ты так говоришь, ты не то, что непонятна мне, но ты показываешь только, что все же охотнее фантазируешь, чем созерцаешь жизнь. Тут наши пути расходятся. Придется мне на сегодняшний вечер отказаться от общества подруги. Но мне уже пора. Думаю, что наша дружба все же сохранится. Не так ли?

25

София.

Разумеется, мы останемся друзьями!

(С этими словами София провожает подругу до дверей.)

Занавес.

26