Прежде всего, я должен извиниться перед вами, поскольку не могу прочитать предстоящий доклад на языке этой страны. Доклад состоится по желанию друзей нашего Теософского общества, которые пригласили меня сюда, чтобы прочитать им ряд докладов в течение четырнадцати дней, при этом они полагали, что будет возможно в это же время сделать и два открытых, заранее объявленных доклада. В связи с этим я должен вновь принести извинение, если некоторые имена и названия, заимствованные из финского народного эпоса, я, не зная языка, буду произносить не совсем правильно. Непосредственно вводящим в духовную науку будет лишь доклад, который состоится в ближайшую пятницу. Тема сегодняшнего вечера затрагивает больше как бы соседствующую область, которая может быть освещена духовнонаучно. Во всяком случае, речь пойдет о такой области, которая в глубочайшем смысле слова принадлежит к наиболее интересным темам истории человечества, исторических размышлений.

1

Народный эпос! Только подумайте о некоторых общеизвестных народных эпосах, об эпосе Гомера, ставшем греческим народным эпосом, о среднеевропейской легенде, о Нибелунгах и, наконец, о "Калевале", и вам тотчас станет ясно, что благодаря этим народным эпосам мы можем проникнуть в человеческую душу и человеческие устремления глубже, чем с помощью какого бы то ни было исторического исследования, можем проникнуть так, что важные древние эпохи предстанут перед нашей душой живо, словно сегодня, предстанут так, как они касаются нас непосредственно в современности в связи с судьбами и жизнью современных, живущих вокруг нас людей. Сколь ни сомнителен и туманен в историческом смысле тот период древнегреческого народа, о котором рассказывает Гомеров эпос, мы, однако, можем, если познакомимся с содержанием "Илиады" и "Одиссеи", заглянуть в души тех людей, которые совершенно недоступны обычному историческому рассмотрению. Неудивительно, что тот, кто занимается рассмотрением народного эпоса как ученый или литератор, встречает нечто загадочное. В связи с древнегреческим эпосом мы можем указать на один факт, неоднократно обнаруживающийся в несколько лет назад опубликованной прекрасной книге одного духовно одаренного исследователя "Илиады". Я имею в виду Германа Гримма, племянника Якоба Гримма, великого немецкого ученого в области мифов, сказок и лингвистики. Вживаясь в образы и события "Илиады", Герман Гримм чувствовал, что он все снова и снова вынужден сказать: "О, этот Гомер", – мы сегодня не будем задаваться вопросом о личности Гомера, – "когда он описывает что-либо, будь это ремесло или искусство, кажется, как если бы он сам был профессионалом в этом ремесле, в этом искусстве. Описывая битву, борьбу, он обнаруживает детальное знакомство со всеми стратегическими и военными основами, которые нужны при ведении войны." – С полным правом Герман Гримм указывает на то, что строгим судьей в этих вопросах, восхищенным детальным описанием битвы у Гомера, был сам Наполеон, человек, который, без сомнения, был вправе судить о том, сколь детально и живо это воинское дело было представлено перед нашей душой гением Гомера. С общечеловеческих позиций нам известно, как пластичны образы, представленные перед нашей душой Гомером, как они как бы непосредственно встают перед нашими физическими глазами.

2

Что же это за народный эпос, так продолжительно действующий в различные эпохи? Ведь если непредвзято исследовать обстоятельства, никак не возникнет впечатления, будто интерес к "Одиссее" и "Илиаде" в течение столетий вплоть до наших дней поддерживался в человечестве искусственно, скажем, искусственными педагогическими методами. Этот интерес есть нечто само собой разумеющееся, нечто общечеловеческое. Однако этот народный эпос как бы ставит перед нами задачу: как только мы пожелаем рассмотреть его, он тотчас же ставит перед нами весьма определенную и, можно сказать, интересную задачу. Его надо принимать совершенно точно, со всеми подробностями. Если мы захотим читать его так, как читают некоторые современные художественные произведения, современные романы или что-нибудь подобное, мы сразу же почувствуем, что в содержании такого народного эпоса нам кое-что непонятно. С первых строк "Илиады" мы чувствуем, что Гомер говорит точно. Что же он нам описывает? Это он нам говорит в начале. О событиях, предшествующих описываемым в "Илиаде", кое-что известно из других описаний, которых нет в "Илиаде". Гомер хочет нам описать только то, о чем он впечатляюще говорит в первой строке: гнев Ахиллеса. И если мы проштудируем всю "Илиаду" и непредвзято рассмотрим её, то мы должны сказать: поистине, там ничего нет, нет ничего такого, что нельзя было бы считать последствием гнева Ахиллеса. – И снова странный факт в начале "Илиады". Не просто с фактов начинает Гомер, не с какого-нибудь личного мнения начинает он, но он начинает с того, что для нашего времени звучит не больше, чем фраза, начинает, говоря:

3

"О, Муза, воспой мне гнев Ахиллеса Пелида!"

4

И чем глубже мы проникаем в этот народный эпос, тем яснее будет нам, что мы не поймём ни смысла, ни духа, ни значения всего этого, не восприняв серьёзно этих начальных слов. Но тогда мы должны спросить: что же это означает?

5