Но если теперь сопоставить с одной стороны эту победу мысли, эту бесконечно значительную разработку миров идей, а с другой — те тайны, которые группируются вокруг Голгофы, мы осознаем еще нечто другое. Тогда нам выясняется, что когда в то время распространялась весть о Мистерии Голгофы, происходит невероятная борьба мысли с этой Мистерией. Мы видим, как философы того времени, особенно столь углубленной философии гнозиса, стараются все завоеванные идеи направить к одной этой цели. И чрезвычайно важно дать повлиять на себя этой борьбе человеческой мысли с Мистерией Голгофы. Потому что из этого явствует, что эта борьба, в сущности, тщетная, что это мощное углубление мысли, которого достигло развитие Человечества, хотя и имеется, хотя делает все усилия, чтобы понять Мистерию Голгофы, но что все эти усилия недостаточны, что Мистерия Голгофы до некоторой степени как из очень большого отдаления, отдаленная духовными мирами приближается к человеческому рассудку и не хочет разоблачаться.

4

Сразу же я хочу обратить ваше внимание на то, что когда я здесь говорю о Мистерии Голгофы, я ничего не хочу примешивать к этому выражению из того, что вкладывают в него какие-либо религиозные предания и убеждения, я беру только объективный мир фактов, лежащих в основе развития Человечества, то, что представляется физическому и духовному наблюдению.

5

Первое, что бросается в глаза при таком сопоставлении тайны Мистерии Голгофы с невероятно углубленным развитием мышления того времени, это такое впечатление, что сущность этой Мистерии находится далеко, далеко позади того, чего может достигнуть развитие мысли. И чем точнее проникаешь в то, что может дать такое сопоставление, тем больше надо признаться: с одной стороны можно вполне погрузиться душой в миры мысли, характеризующие начало нашей эры; можно попытаться оживить в душе то, каково было состояние душ, что думали люди в римском государстве, в Греции; можно вновь вызвать в своей душе эти идея, и тогда почувствуешь: «Да, это время такое, когда мысль достигла такой углубленности, как никогда прежде, что-то происходит с мыслью, она как бы подходит к человеческой душе так, как не подходила никогда». Но когда после этого с тем состоянием души, которое можно назвать ясновидением, желаешь вполне оживить в себе все, что можно было воспринять из этой углубленности мысли и жизни мыслительных миров того времени, следовательно, если в свою душу внесешь, и оно делается действенным в душе, все то, что может дать ясновидческое состояние души, — тогда неожиданно встает нечто поразительное, чувствуешь, что далеко-далеко в духовных мирах происходит собственно то, действием чего является и эта углубленность мысли.

6

Мы ведь уже говорили, что за нашим миром лежат другие миры: астральный мир, Девакан, верхний Девакан. Запомним, что эти три мира лежат за нашим. Теперь, если мы действительно оживим в душе это ясновидческое состояние, получается впечатление, что даже если мы вступили в следующий, астральный мир, нам и там еще не выяснилось бы вполне то, что, собственно, является причиной того, что выражается в мыслительной жизни того времени. И даже если бы мы заглянули в нижний Девакан, нам бы не совсем прояснилось, что, собственно, произошло. Только если бы можно было перенестись душой в верхний Девакан, только там можно было бы пережить то, что как бы просвечивает через оба других мира, что проникает вплоть до нашего физического мира и что в нашем физическом мире можно познать по радикальному преобразованию человеческой мысли на протяжений столетий.

7

Можно почувствовать себя выставленным на физический план и его рассмотрение; когда углубляешься в мир мысли того времени, совершенно не нужно знать того, что сообщается о Мистерии Голгофы, ее можно оставить совсем без внимания, можно только спросить: «Пока нам безразлично, что произошло на самом деле в Палестине. Что нам говорит об этом времени внешняя история?» Она нам показывает, что в Греции и Риме произошло бесконечное углубление мышления. Ограничим со всех сторон, в виде острова нашей душевной жизни, этот греческий и римский мир мысли, представим его себе отключенным от всего того, что произошло за его пределами; предположим, что в этот мир не проникало ничего из вести о Мистерии Голгофы. Если мы тогда направим наше душевное рассмотрение на этот мир, мы, конечно, не найдем ничего из того, что мы знаем теперь о Мистерии Голгофы. Но мы найдем то бесконечное углубление жизни мысли, которое показывает нам, что здесь произошло нечто в ходе развития Человечества, что захватило глубочайшую внутреннюю сущность душ на физическом плане. Что бы мы ни предполагали, такой, как тогда, мысль не была никогда, ни у одного народа, ни в каком веке! Следовательно, каким бы неверующим не был кто-либо, как бы он не желал ничего не знать о Мистерии Голгофы, одно должен он признать, что на том острове, который мы теперь очертили, живет углубленность мысли, которой никогда раньше не было. Но теперь, когда переносишься в этот мир мысли и за ним имеешь ясновидческое состояние души, тогда чувствуешь себя вполне устойчивым в этом своеобразии мысли. Теперь говоришь себе: «Да, такой, как она расцвела, эта мысль, как идея у Платона или других, как она перешла в тот мир, которому мы пытались создать границы, эта мысль есть нечто, что делает душу свободной, что ее захватывает и приводит, так сказать, к более высокому воззрению на самое себя». Так что она может сказать: «Что ты вообще можешь постигнуть во внешнем мире и в духовном мире, это ставит тебя в зависимость от этих миров, в мысли ты схватываешь нечто, что живет в тебе, что ты можешь полностью проникнуть собой. Ты можешь удалиться из внешнего физического мира, можешь стать неверующим по отношению к духовному миру, можешь не давать проникнуть в себя физическим впечатлениям; с мыслью ты можешь жить в себе самом. Ты как бы захватываешь свою собственную сущность в твоей мысли!» Это можно понять. Но затем наступает — и иначе не может быть, когда с ясновидческим состоянием души погружаешься в это море мысли, — чувство изолированности мыслей, чувство, что мысль, именно только мысль, чувство, что мысль живет, прежде всего, только в душе и в ней самой нельзя найти силу вступить в мир, в котором можно найти первопричину и того, чем мы сами являемся. Именно когда чуешь высочайшее величие мысли, чуешь также ее нереальную сущность. Тогда можно также почувствовать, как, собственно, всюду кругом в мире, который ты познал ясновидческим оком, нет ничего, что, собственно говоря, могло бы явиться носителем этой мысли.

8

Спрашиваешь себя: почему она вообще должна существовать, эта мысль? Ведь физический мир она, собственно говоря, может только фальсифицировать (исказить). Те, кто желают быть чистыми материалистами, которые не могут приписать мысли изначально собственную сущность, они бы лучше сделали, если бы запретили мыслить, так как очевидно, что если материальный мир есть единственная реальность, мысль может его только исказить. Только потому, что материалисты непоследовательны, они не следуют единственной возможной для материализма теории познания, монизму, из которого логически вытекает воздержание от мышления, недумание. Но перед душой того, кто углубляется в жизнь мысли в ясновидческом состоянии души, возникает то, что можно назвать угрожающим, эта изолированность мысли, это одиночество со своей мыслью. Иногда для него остается только одно, но оно есть, оно приближается к нему, даже когда представляется чем-то, отстоящим на далеком духовном расстоянии. Отделенным двумя мирами в третьем мире находится собственно происхождение (первопричина) — так говорит себе ставшая ясновидящей душа — также и того, что есть в жизни мысли. Это могло бы быть мощным впечатлением для ясновидящих душ нашего времени, почувствовать себя изолированно перенесенными со своим мышлением в то время, когда мысль достигла своей глубины, безотносительно всего, что окружает, а, следовательно, и Мистерии Голгофы, и только помышлять о том, как в греко-римском мире всходит то, из содержания мыслей которого мы черпаем еще и поныне.

9